Энн Шиэрин – Потерянная тропа. Том 1. Часть 1 (страница 12)

Он краем уха прислушивался к разговору людей, наблюдая как растворяются чужие воспоминания. Ещё немного и девочка перестанет быть перерождённой, став обычным ребёнком. Её мысли плыли, покрываясь трещинками и разводами, и бог наблюдал, не зная, стоит ли она огромного количества силы, которую придется влить, чтобы удержать память на месте. Он даже вздрогнул, поймав привычный холодный и надменный взгляд, но с совершенно другим цветом радужки и насторожился, пытаясь понять, что именно его так зацепило в рассказе слуги.

«Фейри. Они сказали, что девочка – ребёнок фейри», – тело, так и сидевшее у огромного дерева, прошибло холодным потом. Он сосредоточился в попытке подчинить свой неконтролируемый дар, и собрал в кучку чужую память. Оплетя детское тело золотыми нитями, спрятав её в кокон, он мысленно отметил место, в котором она находится, и открыл глаза.

Судя по всему, слова о родстве с фейри были правдивыми, ведь ничто не способно изменить цвет глаз перерождённого человека. Зеркало души не менялось даже со сменой жизни, а у девушки оказалась красная радужка… Однажды бог уже встречал человека со смешанной кровью. Волосы его были белы, а глаза имели винный оттенок, просто потому что гены настолько разных рас очень специфически смешивались. Тогда он ещё не знал насколько ценна для него любая кровь фейри и поэтому по-глупому потерял свой шанс.

– Только не умирай… – тихо шепнул он и, подхватив огнёвку сидевшую на его плече, спустил её на землю. Та вздыбила шёрстку и посмотрела со злостью и грустью одновременно. Зверёк как никто другой знал хозяина и понимал, что именно тот собирается сделать в очередной раз. Бог протянул руку и погладил своего единственного друга. – Так нужно, Искра. Я постараюсь вернуться как можно раньше.

Он протянул ей ладонь и огнёвка впилась острыми зубками в его кожу, слизывая проступившую кровь и вместе с ней золотистую энергию. С помощью неё зверёк поймёт, когда хозяин окажется достаточно близко, чтобы она смогла к нему прийти. К его огромному сожалению питомцу, чья аура насквозь была пропитана огнём, он так и не смог привить хотя бы пару искр магии пространства. Любые инородности, помимо огня, мгновенно выжигались и это стало залогом их долгих расставаний, к которым ни огнёвка, ни сам бог никак не могли привыкнуть.

Он закрыл глаза и одним единственным движением выбил из нынешнего тела всю оставшуюся в нём жизнь. Всё, что бог успел – задать себе направление. Ему оставалось полагаться лишь на удачу и надеяться, что переродится он как можно ближе к девочке с красными глазами. И что она не умрёт до того момента, пока он её не найдёт.

– капает, капает, капает кровь и сыпятся изумруды вновь… – тихо перебирал струны бард, наблюдая как заживляет своё ранение небо. Он был не лучшим стихоплетом и певцом. Чаще всего от его завываний люди расходились, цветочки увядали, а деньги ему платили ради того, чтобы он замолчал. Он долго жил, умел многое, и славился тем, что коллекционировал предсказания разных стран. Он знал тысячи легенд и давно ждал похожего знака. Сейчас знамение наконец свершилось. На небе в опасно близости друг от друга прошлись две луны, показывая, что время хоть и близится, но ещё не подошло. Бард ждал тысячелетиями. Подождёт и ещё чуть-чуть. – капает, капает кровь, грядёт новой жизни…

– …виток, – вместе с бардом допел последнее слово ветер и небо над миром вновь стало синим, наполненным бездонной пустотой. Он затушил костёр, зачехлил музыкальный инструмент и, закинув его на спину, отправился в путь, к самой маленькой, но не менее самобытной и прекрасной Империи людей.

Колесо завертелось.

Глава 3. Первые сложности

Он ненавидел перерождения из-за беспомощности, которую испытывал попадая в слабое детское тело. Если ему сопутствовала удача, что происходило нечасто, первые годы ладно ложились в незамутнённое заклинание детства, которое для него было чем-то вроде длинного праздника. А если ему с родителями не везло…

Воздух пах влагой и едва уловимо кровью. Понять причину этого, не обладая возможностью разлепить глаза, было невозможно. Отдалённость Сердца мира от этой группы маленьких островков сказалась на его возможностях и бог, находясь в слепой темноте первую склянку жизни, с раздражением понял, что попал в звериное тело, хотя вовсе этого не хотел. Рядом ничего не пищало и не шебуршалось, окружающая обстановка была тихой и жуткой, а он пытался снова и снова определить в чьей шкуре оказался.

У него не хватило резерва для минимального прощупывания местности, ведь весь расход энергии тратился на то, чтобы удержать связь, – тоненькую, хрупкую ниточку, соединяющую его с ребёнком-фейри. Поэтому ему пришлось ждать, пока веки не разлепятся или пока беспомощное тельце не умрёт.

Итак, можно открывать счёт. Первая попытка точно оказалась провальной.

Он не знал сколько времени у него теперь уйдет на поиски, но рано или поздно бог поймает фейри. Главное, чтобы она дожила до того момента…

Мари поселили в комнате, в которой постоянно было холодно и влажно. Как она поняла – эта зона в виде рядов небольших кроватей с бортиками, одного камина и единственного мутного окна, была чем-то вроде яслей. Дети в ней находились до самого «распределения», проходящего в пятилетнем возрасте. Но узнать подробнее как это происходит и что следует затем, она пока не смогла. Сложно что-либо выведать будучи беззубым маленьким комком.

Простыня, на которой она лежала, пахла сыростью и чем-то нелицеприятным – у старушки Ольги, заботившейся о всех детях в их зоне сразу, просто не хватало сил поддерживать комнату в постоянном тепле и чистоте. Для женщины было главным, чтобы дети не болели и не голодали. Всё остальное иногда исправлялось с помощью других слуг, но слишком редко, чтобы считать это достаточным.

Поэтому: не просыхающий матрас, клубы пыли в местах, к которым не прикасались руки Ольги и липкий, чёрный нагар вокруг камина и на потолке, возникший из-за гари и сырости, – были первым, что она смогла чётко разглядеть и прочувствовать в этом мире, после долгого младенческого срока.

Ещё у Мари было два соседа, которые занимали другие кроватки, бывшие единственной мебелью в комнате, помимо камина. Оба ребёнка старше неё: одна на год, другой на три. Они большую часть времени ревели и требовали внимания. Типичные дети, к чьему присутствию она со временем привыкла, как к фоновым помехам.

Марианн не плакала, – и хотя временами хотелось, ей было не до того. В младенческом теле вообще оказалось очень сложно находиться. Всё вокруг словно окутывала лёгкая дымка, не позволяющая разглядеть, прислушаться и запомнить. Но с каждым днём она улавливала всё больше деталей, когда, конечно, не спала, и многие из них мгновенно затирались и забывались. Она не знала за что именно прицепилась её память о прошлой жизни, но эти данные сохранялись внутри и не исчезали. Правда думать о чем-то сложном Мари первые месяцы не могла совсем.

Она часто лежала в кроватке и вместо того чтобы кричать, хмурила брови, будто тем самым могла улучшить свою память и мыслительные процессы, разогнав одной своей волей туман и сонливое состояние.

Помимо детей, с которыми меньше всего хотелось иметь дело, к Мари подходила только Ольга. Её серый передничек и коричневое платье стали чем-то привычным, что предвещало волну стыда и позора. Старушка кормила, переодевала, иногда купала Марианн и поскольку девочка не доставляла много проблем, большую часть времени её не трогали. В редкие же моменты «заботы», Мари хмурилась так сильно, что казалось брови скоро прирастут друг к другу. Быть беззащитной и зависимой от других ей очень-очень не нравилось и потому она как могла старалась ускорить процесс развития. Раньше, чем положено, научилась поворачиваться, держать голову, сидеть, и хоть это было такими ничтожными достижениями, к своему удивлению она радовалась им так сильно, будто новую схему жизни открыла. А когда Мари смогла самостоятельно добраться до горшка… Счастью её не было предела.

Того типа из кабинета, который говорил о пяти годах, она больше не встречала, но тем не менее упорно, из раза в раз старалась повторять события первых часов жизни, чтобы случайно не забыть о них. Времени было мало, будущее нагоняло тревогу, но всё, что могла, Мари делала. И казалось, что кровь, мёртвая женщина, чужой надменно-холодный взгляд на сморщенном словно финик лице, – легли на одну полку с воспоминаниями о прошлой жизни и были сложны для неё, но не пропадали.

Она не сразу заметила, когда начала бодрствовать больше, чем спать и когда воспоминания, словно янтарные бусины, перестали сыпаться сквозь сузившееся сито детской памяти, застревая в голове. Первым чётким, без единого развода, осколком, стала ночь в начале второго года её жизни. Тогда она не смогла уснуть и вскоре поняла в чем причина. Девочка с удивлённо смотрела на плотные тёмные шторы единственного окна, сквозь которые просачивался нежно-голубой свет. Она поднялась, с трудом перелезла через низкий барьер и умудрилась не упасть при спуске на пол.

Роста Мари при всём желании не хватило бы дотянуться до окна, и она решилась на единственный доступный ей сейчас вариант: направилась в коморку Ольги, дверь в которую всегда была открыта. Учёная шла, пошатываясь. С детскими ногами управляться было сложнее, чем с металлическим протезом.