Энн Райс – Врата в рай (страница 37)
И тем не менее я обратила внимание на то, что он тщательно проработал оба тома. Целые абзацы были подчеркнуты или окружены черным и красным, форзацы испещрены замечаниями. Я аккуратно положила двухтомник обратно и снова взялась за «Бейрут. Двадцать четыре часа».
Я должна была послать за ним. И не могла. Приходилось обуздывать свое желание.
Я еще раз прошлась по комнате, пытаясь отыскать в душе другие чувства, кроме желания и уколов ревности, вызванных рассказом Скотта. Я старалась думать о чем-то приятном, стряхнуть с себя это наваждение.
И снова: ну почему, почему человек, способный написать такую вещь, как «Бейрут. Двадцать четыре часа», завербовался рабом в Клуб? Может, ему хотелось бежать от ужасов, увиденных им в Бейруте?
Конечно, существует тысяча причин, почему люди хотят приехать сюда в качестве рабов. В первые годы существования Клуба это были в основном маргиналы, не слишком образованные, полубогемные существа с богатым воображением, не находившим выхода в их профессиональной деятельности. Садомазохизм стал для них дверью в другой мир. Он давал им возможность забыть о кошмарной работе и постоянных неудачах на музыкальном, театральном или художественном поприще. Теперь рабы — люди, куда более образованные. В свои двадцать пять — двадцать восемь лет они вовсю наслаждались затянувшейся юностью и готовы были на полную катушку эксплуатировать в Клубе собственные желания. Для таких рабов это было все равно что пройти двухлетний курс обучения в Сорбонне для более близкого знакомства с теорией Фрейда, отправиться в Калифорнию или уединиться в буддистском монастыре.
Но в основном все они теряли себя здесь, поскольку до сих пор не нашли свое место в жизни. Но жизнь Эллиота Слейтера была наполнена до предела. Так что же им руководило? Может, его ввели в соблазн наши игры и забавы? Может, он постепенно вошел во вкус и стал терять связь с внешним миром? А ведь там его ждали еще не написанные книги, не снятые фотографии, новые назначения, благодаря которым он мог объездить земной шар.
Столкновение нашего маленького уютного мирка с жестокой реальностью Бейрута нервировало. Путало до обморока.
И все же его книга не была жестокой. Она была произведением искусства. До меня вдруг дошло, что Эллиот здесь вовсе не потому, что хочет убежать от самого себя. Нет, скорее, это как-то связано с паломничеством Бартона, его наваждением и исследованиями.
Если вы были в Бейруте, в эпицентре военных действий, где вас могла убить шальная пуля или бомба террориста, то каково оказаться здесь, где, как вы знаете, вас не только не ранят, а, наоборот, будут холить и лелеять, но где вас будут грубо унижать и выставлять на всеобщее обозрение, чего большинство людей выдержать не способно.
Что там писал Мартин в его личном деле? Что «он ждет того, чего больше всего боится».
Да, для Эллиота это должно было стать сексуальной одиссеей — насилием применительно к себе самому, погружением в то, чего он страшился, — в месте, где ему не причинят вреда.
И тут мне в голову пришла жуткая мысль, что, может быть, он замаскировался под раба, как сэр Бартон — под араба, чтобы проникнуть в запретный город. Его маскировкой была нагота. А я сумела его идентифицировать по личным вещам.
Сакраментальная мысль, так как, насколько мне известно, он был идеальным рабом. Он ни разу не сфальшивил. А вот у меня явно отказали тормоза и перегрелся мотор. Напридумывала себе всякой ерунды. Я должна оставить его в покое!
Я налила себе свежего кофе и еще раз прошлась по комнате. Почему я решила, что здесь ему не менее страшно, чем в Бейруте? А вдруг наш сексуальный рай — худший вид декадентства? И как человек, способный делать такие фотографии, может серьезно ко всему этому относиться!
Я поставила чашку и прижала руки к вискам. От мыслей голова шла кругом.
И совсем как во время отпуска в Калифорнии или на борту самолета по пути сюда, я подумала: со мной явно что-то не так, со мной явно что-то происходит, поскольку я хочу, но не могу контролировать свои порывы.
«Клуб. Двадцать четыре часа». Интересно, для него это все равно что Бейрут? Но по фотографиям ничего сказать невозможно.
И тут я впервые возненавидела Клуб, по крайней мере на секунду. У меня появилось безумное желание сломать окружающие меня стены, потолок и убраться отсюда.
Зазвонил телефон. Я тупо смотрела на него, ожидая, что кто-то возьмет трубку, чтобы ответить. Но потом наконец поняла, что этот кто-то — я сама.
Меня внезапно охватил страх, что звонят насчет Эллиота, что Эллиот сломался.
Машинально подняв трубку, я услышала голос Ричарда:
— Лиза, неужели ты забыла о нашей встрече?
— О нашей — что?
— О встрече с инструктором пони из Швейцарии. Ну, ты знаешь нашего друга с его шикарной конюшней из рабов…
— Вот дерьмо!
— Лиза, это действительно нечто. Ничто грандиозное, если ты можешь…
— Ричард займись этим сам, — отругала я и собралась положить трубку.
— Лиза, я разговаривал с мистером Кроссом. Сказал, что ты неважно себя чувствуешь, что тебе нужен покой. Но мистер Кросс считает, что только ты можешь все одобрить. Ты должна посмотреть на пони-рабов, оценить их…
— Ричард скажи мистеру Кроссу, что у меня температура. Сам поиграй с пони. Прекрасная мысль. Лучше не придумаешь! — воскликнула я и повесила трубку, а затем выключила звонок, вытащила шнур из розетки и засунула телефон под кровать.
Вернувшись к чемоданам, я достала серебристую водолазку, которую уже успела развернуть, и прижала ее к лицу, наслаждаясь запахом его одеколона. Затем я сняла пеньюар, потом — ночную рубашку и натянула на себя водолазку. Мягкий трикотаж прильнул к моему телу, к моим грудям, я вдохнула мужской запах Эллиота Слейтера, и у меня возникло такое чувство, будто я влезла в его кожу.
18.
Эллиот. Мечтая о Лизe
После нескольких посещений банного рая с его сонмом банных ангелочков я понял, что никто не собирается мне ничего говорить ни о ней, ни о том, кто она такая.
Я все же вытянул из массажиста Мистера Стальные Пальцы, что есть тут одна рабыня по имени Диана и она как-то с этим связана, а еще что Диана вся обревелась так как Перфекционистка, или Леди-Босс, уже целых два дня не посылала за ней.
— Но откуда она родом? Каким шуткам смеется? Ну давай же, ты ведь должен знать о ней что-то еще? — Тут я вспомнил о ее личных вещах, скульптурах, полках с книгами. — А эти ее картины, маски… Где она их взяла?
— Эллиот, это уже смахивает на допрос, — ответил он, меся мое тело, как глину. — Забудь о ней. Она не подпускает к себе мужчин-рабов. Думай лучше о всех тех красивых господах, для которых она тебя готовит.
— Не подпускает мужчин?! Ты что, хочешь сказать, она и эта рабыня Диана…
— Не кипятись! Она не любит никого. Она просто лучше других умеет руководить. Усек?
И только одну вещь массажист не уставал повторять снова и снова: именно Лиза была создателем Клуба. Именно она изобрела все эти игры. Например, спортивную аркаду и забавные аттракционы.
И тогда я вспомнил, как она стояла в аркаде, а потом вдруг произнесла со странной иронией в голосе: «Разве мы не гении экзотического секса?» Да, она действительно в своем роде гений! Ничего не скажешь. И все же я ей не доверял. Интересно, как она относится к своему детищу? Интересно, какое впечатление на нее все это производит? Такое же, как на меня? Не думаю. Господи, надо было схватить ее и целовать. Целовать, совсем как Рудольфо Валентино в «Шейхе»!
Чистой воды безумие. Я фантазировал, мечтал о ней, воображая, что она способна любить, способна чувствовать, что я могу ее хоть немного волновать. Я имею в виду, что я… словно в какой-то чертовой песне… влюбился.
Какого хрена! Что имел в виду Мартин, говоря, что садомазохизм — это конец чего-то другого? «Ты, скорее, будешь пытаться найти человека, а не систему, но в Клубе ты получишь именно систему».
Но мне и без Мартина ясно, что я сам себя загоняю в ловушку.
Послушай, что тебе говорит Мистер Стальные Пальцы. Ты должен хотеть систему. Ты должен доказать, что Мартин ошибался.
И весь этот длинный-длинный день я следил за ней. Искал ее и в классе Скотта. Чувствуя даже некоторое облегчение, что ее нет в этой пыточной камере. И некоторое разочарование, что ее там нет. Следил за ней в толпе гостей, смешивая напитки, разнося напитки, подавая напитки и пытаясь правильно воспринимать щипки, комплименты и улыбки.
И наконец тот неприятный момент прошлой ночью, когда она стояла почти голая, в распахнутом пеньюаре, вся такая разгоряченная, сладкая и розовая. И еще этот хэндлер, который пялился на нее, а она отдавала распоряжения, точно в доме пожар. К черту ее! Я просто хотел обнять ее и прижать к себе. Я просто хотел сказать: позволь мне остаться, давай немножко поболтаем, давай…
Господи, как мне не хватало Мартина! Я спросил бы его, что мне делать. Мартин, мне нужна твоя помощь! Срочно! У меня явно не в порядке с годовой: я вообразил, что могу заставить ее себя полюбить, полюбить по-настоящему. Да уж, чем больше гордыня, тем больнее падать. Время от времени я даже подумывал над тем, чтобы выкинуть что-нибудь эдакое. Тогда я смогу внушить ей отвращение, и она от меня избавится, отправит вниз. Но слишком поздно. Поезд ушел.