Энн Райс – Врата в рай (страница 20)

Но это уже последипломное образование, это интервью для приема на работу, это карьерный рост.

Я снова ползла на коленях по паркету из розового дерева прямо к мягкому прямоугольнику еще одного персидского ковра.

— А теперь поднимайся на ноги, дорогая. Вот так!

Я вдруг почувствовала, как мою голову обхватывают тонкие кожаные ремешки.

— Ш-ш-ш! Ну-ну-ну, успокойся. Неужели ты так испугалась? — Он обнял меня правой рукой и взял за грудь, и я почувствовала прикосновение шелка к спине. — Вот так. Спокойно. Руки за спину. Ты же хочешь быть красивой? Хочешь понравиться своему хозяину?

Чужие губы у моего лица. И я вдруг растаяла от этой ласки.

— Все, что пожелаешь, господин.

У меня внизу живота уже все горело огнем, набухнув от желания. Я чувствовала, как тонкие ремешки охватывают лоб, щеки, спускаются вдоль крыльев носа.

Я высунула язык сквозь отверстие для рта.

— Язычок совсем как у кошечки! — прошептал он, ущипнув меня за внутреннюю поверхность бедра.

Дурманящий залах одеколона и этот глухой, мощный смех. Он поднял мои волосы кверху и, закрутив тугим узлом, заколол шпильками. Быстрыми, аккуратными движениями он водрузил мне на голову шлем из ремешков. Я почувствовала, как мою талию затягивают в корсет, который заканчивался где-то под мышками. Я изо всех сил старалась не издать ни звука, но не могла унять дрожь.

— Тш-ш, ну-ну, любовь моя. Ты ведь еще ребенок. Милый маленький ребенок. Правда ведь? — спросил он.

Он стоял прямо передо мной и туго-туго зашнуровывал корсет, вдавливая его в мое тело все сильнее и сильнее с каждым новым крючком, по мере того как он передвигался все выше и выше к моим грудям. И вот уже кожаный панцирь сомкнулся на мне, а не закрывающие соски получашечки высоко приподняли грудь.

— Великолепно, — произнес хозяин, неожиданно поцеловав меня в губы через маску из ремешков.

Невыносимое напряжение. Теперь полностью застегнутый корсет охватывал меня так плотно, что мне казалось, будто я стала совсем невесомой.

— Чудесно! — Он приподнял мои соски и вытянул вперед, чтобы они стали длиннее и тверже. Причем проделал он это очень быстро, уверенно. — А теперь эти милые ручки. Что мы будем делать с этими милыми ручками?

— Все, что пожелаешь, господин.

Я, как могла, прогнулась, пытаясь тем самым продемонстрировать полную покорность. Корсет так плотно стягивал мое пылавшее тело, что было трудно дышать. А еще голодные спазмы между ног.

Он на секунду исчез, но затем появился с парой длинных кожаных перчаток в руках. Весьма необычные перчатки, так как их можно было пришнуровывать одна к другой. Повернув меня к себе, он стал медленно натягивать мне на руки черную лайку: сперва на левую, потом — на правую, аккуратно расправляя перчатки выше локтя. Я почувствовала, как он затянул шнурок, и вот уже мои руки были заведены за спину и там крепко пришнурованы друг к другу, в результате чего груди поднялись еще выше. Лицо под ремешками пылало, в глазах стояли слезы. Интересно, а вдруг это его рассердит? Или, наоборот, понравится? Теперь я была связана и абсолютно беспомощна, дыхание становилось все чаще и тяжелее. Связана!

— Так-так-так, — сказал он, еще раз удивив меня непривычными британскими интонациями.

Я увидела его длинные, узловатые руки, с редкими черными волосками с тыльной стороны ладони. Он держал длинные сапоги на высоком каблуке. Нет, на таких каблуках невозможно ходить! Он поставил сапоги на пол, расстегнув молнию, и я сунула в них ноги, почувствовав, как мягкая кожа обхватывает мне колено. И невероятно сладостное прикосновение к ноге мужской руки, поправляющей сапоги.

Я практически стояла на цыпочках, при этом сильно прогнувшись назад.

— Хорошо. Просто отлично. Знаешь, Жан Поль дал мне все твои размеры заранее, и очень точно. Жан Поль никогда не ошибается. — Он еще раз поцеловал через ремешки.

Желание стало уже нестерпимым до боли.

— Но у нас есть еще более дивные украшения для моей маленькой игрушечки, — сказал он, взяв меня за подбородок.

Я знала, о каких украшениях идет речь. К соскам он прикрепил две круглые черные гирьки, а в уши вдел большие висячие серьги. Прикосновение их острых штырьков вызвало у меня еще одну волну сладостной дрожи. Мне никак не удавалось застыть и стоять смирно.

— А теперь, когда моя сладенькая маленькая девочка полностью готова, — начал он, — давай посмотрим, из чего она сделана. Иди впереди меня. Грациозно, но энергично. — И щелкнул пальцами.

Звонко цокая высокими каблучками, я снова подошла к краю ковра. У меня внутри все дрожало, я просто сгорала от желания. Он повел меня в сторону двух мягких бархатных диванов, стоящих лицом друг к другу по обе стороны камина. Я всей кожей ощутила приятное тепло. Сладкое тепло.

— А теперь, дорогая, на колени и раздвинь ноги, — приказал он.

Я попыталась выполнить его приказание, но мешали высокие сапоги. Так что я сделала все довольно неуклюже. Он сел на диван передо мной.

— Бедра — на меня, — велел он — Вот так, замечательно. Твой хозяин находит тебя действительно очень красивой, — добавил он и замолчал.

А я в это время начала потихоньку всхлипывать. Потом слезы уже ручьем полились по щекам. Мое тело было так плотно упаковано в корсет, сапоги, длинные перчатки, что мне казалось, будто я парю в невесомости. Наклонившись, он поцеловал мои груди, прикусывая и лаская языком соски там, где зажимами были прикреплены гирьки. Мои бедра инстинктивно раздвинулись ему навстречу. Я была готова упасть в его объятия.

— Да, моя драгоценная, — прошептал он мне на ухо и поцеловал в губы. Горячие, сильные пальцы высвободили мои груди из-под корсета. — А теперь встань! — приказал он, поднимая меня, — Повернись ко мне. Вот так. Пятки вместе. О, да ты плачешь, моя дорогая!

И сразу же комната превратилась в прекрасную страну чудес, состоящую из света и тени. Отблески огня за медным экраном, картины на стенах, гибкая фигура темноволосого мужчины, который следил за мной, сложив руки на груди, и почти шепотом отдавал мне команды:

— Да, а теперь кругом. Очень хорошо. Пятки вместе, всегда вместе. Подбородок поднять!

И наконец я ощутила на себе его руки. И я снова зарыдала, всхлипывая и захлебываясь слезами от переполнявших меня эмоций. Эти сильные руки, эти плечи, эта широкая грудь. Он обнял меня, прижимая к скользящему шелку халата, так что у меня заболели груди, а потом через тоненькие кожаные ремешки снова приник губами к моему рту. Мне казалось, что я вот-вот перельюсь через край. И уже больше не было сил сдерживаться.

О чем же я думала тогда, в ту первую ночь, после того как вес было кончено и я лежала рядом с ним, чувствуя, как покалывает и ноет у меня между ног?

Как описать те три последующих месяца? Бесконечные званые вечера и яростная близость с безымянными иностранными гостями, бесконечные марш-броски в сопровождении этой развязной, злобной, маленькой служанки с ее неумолимой хлопалкой, эти утренние пробежки по весеннему саду за хозяином, ехавшим верхом на любимом коне, а мир за стенами поместья кажется таким датским и призрачным, как в волшебной сказке. И это неотвратимое унижение, когда тебя наказывают слуги. Наказывают за малейшую провинность, неподчинение, недостаточную покорность, недостаточно явно выраженную готовность.

Было ли мне по-настоящему страшно? Возможно, в первое утро, когда я увидела дорожку для верховой езды и поняла, что мне придется бежать со связанными за спиной руками. Или когда впервые кухарка перекинула меня через колено, а я рыдала и кричала от обиды и несправедливости. Хотя не думаю, что мне было так уж страшно.

По-настоящему мне стало страшно, страшно до потери пульса, одним прекрасным утром в конце августа. Когда Жан Поль мерил шагами маленькую комнату при кухне, где я спала, и все говорил и говорил.

— Подумай хорошенько, прежде чем ответить. Ты понимаешь, что это значит: он хочет оставить тебя еще на полгода. Ты представляешь, чего ты лишаешься, отказываясь от такого предложения? Лиза, посмотри на меня! Ты понимаешь?! — Жан Поль наклонился ко мне. сверля меня глазами: — Ты ведь осознаешь, что значит неволя типа этой? Думаешь, мне легко будет подыскать для тебя что-то подобное? А ведь ты в этом нуждаешься. Можешь даже не возражать. Это твоя мечта, твои сон. Ты что, хочешь проснуться? Не уверен, что смогу найти для тебя другое такое место, когда ты наконец опомнишься. Такое же роскошное заточение.

Только не надо красивых слов!

— Я сойду с ума, если не уеду. Я больше не хочу оставаться. Я тебе с самого начала говорила, мне надо быть в университете к осеннему семестру…

— Ты можешь отсрочить регистрацию. Можешь пропустить семестр. Представляешь себе, сколько желающих на твое место?

— Ну как ты не понимаешь! Я хочу убраться отсюда прямо сейчас. Это не моя жизнь. Я хочу сказать, не вся моя жизнь.

Уже через час мы ехали по направлению к Сан-Франциско. И как странно было снова чувствовать на себе одежду, сидеть выпрямившись, смотреть в окно лимузина.

Как мне показался город после всех этих месяцев? Каково мне было лежать на кровати в номере отеля, уставившись на телефонный аппарат? Две недели до начала семестра. Мое тело болело, извивалось, корчилось от пожирающего его пламени. Оргазм. Боль.

И вот в первый же вечер я, даже не удосужившись позвонить домой, лечу в Париж с полными карманами заработанных денег.