Энн Райс – Страсть Клеопатры (страница 54)

Давало ли это ему надежду? Он не был в этом уверен.

– А прежде ты не называл ее имя потому, что не хотел признаваться в том, что сделал? – спросила она.

– Да.

– Понятно.

– Я совершил это по глупости, – осторожно начал он. – Известно ли вам что-то о подобном оживлении?

– Известно ли мне? – переспросила она и развернулась к нему лицом. – Известно ли мне об использовании эликсира для того, чтобы воскресить кого-то после его смерти? Нет, Рамзес. О таком действии эликсира я вообще ничего не знаю.

– Как такое возможно? За тысячи лет вашего существования вы ни разу не испытали его таким образом?

– Это просто никогда не приходило мне в голову.

– Но вы ведь наверняка сталкивались со смертями, с потерями, с трагедиями, которые должны были ввести вас в искушение…

– Никогда, – отрезала она. – Мы с тобой очень разные, ты и я. Когда душа покидает бренное тело, действительно остается лишь пустая оболочка. И в этом заключается правда, насколько мне известно. Я никогда не испытывала соблазна оживить пустую оболочку, чтобы потом бороться с чудовищным созданием, природу которого я не могла предугадать заранее.

– Но у вас есть яд, эта удушающая лилия.

– Ну и что из того? Ты предлагаешь мне на практике проверить теорию, смогу ли я возродить к жизни мертвое тело, с тем чтобы потом убить его, если эксперимент не удастся? Я никогда не была алхимиком. Это – сфера деятельности человека, который когда-то предал меня и уничтожил наше царство.

– Но в определенный момент вам, конечно, не могло не стать любопытно. Как можно было при этом не попробовать?…

Бектатен улыбнулась и покачала головой.

– Мы с тобой разные, ты и я, – повторила она. – Но не пытайся сбить меня с толку. За столетия своей жизни в Египте ты хоть раз испытывал эликсир таким образом? Нет. И это желание обуяло тебя только тогда, когда в Каирском музее ты увидел свою возлюбленную Клеопатру, эту царицу, которая покорила Цезаря и соблазнила Марка Антония, эту знаменитую обольстительницу, обладавшую множеством талантов. И это вовсе не было любопытством.

Ее слова ранили его, но он не подал виду, увидев в ее взгляде лишь снисходительность.

– Признайся, Рамзес, – продолжала она. – Это было отнюдь не любопытство, ничего подобного. Я ищу область наших с тобой общих интересов, но не собираюсь быть твоей партнершей в этих твоих устремлениях, чтобы ты таким образом смог избежать последствий того, что совершил.

– Это не попытка избежать последствий содеянного мною! – горячо воскликнул Рамзес. Ее слова и эта ее снисходительность бесили его, равно как и та предельная точность, с которой она формулировала свои мысли. – Эти последствия, как вы выразились, преследуют меня через моря и океаны. Неужели, моя царица, для вас ничего не значит тот факт, что меня также пробудили без моего согласия? Что я сознательно упрятал себя за стенами гробницы, чтобы быть как можно ближе к состоянию смерти? Тем не менее все это время, от падения Египта и до наших дней, я…

– Ты – что? – спокойно спросила она.

– Если бы я знал, что на свете существует что-то, способное положить конец моей жизни, если бы я только знал об этой удушающей лилии… Или если бы я хотя бы знал, что я не один такой…

– Понятно, – прошептала она. – Выходит, я – твоя заблудшая непредсказуемая мать. И моя вина состоит в том, что я не лелеяла тебя как свое создание, а считала тебя вором того, от чего сама старалась уберечь этот мир.

– Но почему? Почему вы пытались уберечь мир от своего эликсира?

– Ты сам мог бы ответить на свой вопрос. Разве ты делал не то же самое? Ты открыл свои истинное лицо только в момент ослепления любовью. А до тех пор ты ведь сам считал множество поколений правителей Египта недостойными знать твою тайну. Которым ни при каких обстоятельствах нельзя было доверить власть и силу эликсира. Разве ты не замечал в глазах царей и цариц, советником которых ты был, проблески того, что в свое время уничтожило мое царство?

Можешь сравнивать это с огнем Прометея, если хочешь. Но ты все знал и тогда. Ты был достаточно мудрым, чтобы понять, чему научило меня падение Шактану. Стоит этому огню коснуться земли, как он станет причиной пожара, обращающего в пепел каждого, кто стоит у него на пути, и несущего с собой намного больше смертей, чем он способен предотвратить. Я постигала эту истину по дымящимся руинам своего государства. По войнам, охватившим мою страну. По трупам людей, уничтоженных мором. Это все история, но я пережила ее, я познала ее изнутри. Источник вечной жизни обычно попадает в руки тех, кто стремится наживаться на нем, использовать его в своих корыстных целях, и в результате это влечет за собой множество смертей. Я не допущу, чтобы у моего эликсира была такая судьба. И если тебя пугает одиночество, Рамзес, ты присоединишься ко мне в достижении благой цели. И смиренно примешь ее, даже если прежде твоя ослепляющая любовь не давала тебе возможности увидеть важность главного предназначения эликсира.

Он чувствовал себя глупо, как маленький мальчик, тщетно старающийся оправдаться за свои детские шалости. Да, он был монархом, с детства привыкшим, что любые его прихоти немедленно выполняются. Но также его с детских лет воспитывали выполнять свой долг, поддерживать справедливость и делать правильные вещи, руководствуясь благоразумием. Его смертная жизнь, к которой его готовили с детства, была насыщена ритуалами и жертвами, которые простолюдины просто не вынесли бы. А когда он из реальной исторической личности превратился в легенду, в Рамзеса Проклятого, он продолжал исполнять свой долг, но уже в качестве советника правителей Египта… А кем он есть сейчас, в присутствии этой властной женщины? Почему он чувствует себя таким уязвимым и страдает от этого?

Вид у него, вероятно, был пристыженный. Потому что она, медленно пройдя через всю комнату, подошла к нему и взяла его за руку.

– Ты больше никогда не должен повторять подобного. Никогда, Рамзес.

– Это больше не повторится, – ответил он. – В противном случае, пусть в тот же миг меня проклянут все египетские боги, если таковые существуют.

– Ты сам вынес себе приговор, Рамзес, – продолжала она. – Ты уже давно сам для себя являешься своим собственным богом. И ты должен понять, прежде чем успеешь возразить, что я не дам тебе зелье из удушающей лилии для того, чтобы ты поверг в вечный мрак эту возрожденную Клеопатру – следствие своего проступка.

– Я бы никогда и не обратился к вам с такой просьбой, – заверил ее Рамзес. – Потому что в этом случае я бы подверг неминуемой опасности это хрупкое создание, Сибил.

Он умолк и вопросительно взглянул на Бектатен.

– Вы даже не представляете, как беспокоит меня то, что душа настоящей Клеопатры может сейчас жить в теле этой впечатлительной смертной женщины, – продолжал он. – А все дело в том, что, как только я взглянул на Сибил Паркер, я увидел в ней Клеопатру. Мою Клеопатру. Я глубоко, всем сердцем почувствовал ее. – Он прижал ладонь к своей груди. – Но мы до сих пор не знаем, как же связаны между собой эта новая носительница души Клеопатры и восставшее из мрака смерти ее тело.

– Значит, тебя не убедили объяснения Джулии Стратфорд? Ты не веришь ни в то, что душа Сибил Паркер досталась ей от воскрешенного тобой существа, ни в то, что это твое создание проваливается в бездну безумия?

– Не верю, – подтвердил Рамзес. – Будь это так, у Сибил всплывали бы новые воспоминания – те самые, которые теряет Клеопатра. Тем не менее она рассказывает только о снах, которые ей снились на протяжении всей жизни, причем еще задолго до того, как я пробудил несчастную Клеопатру. Эта странная связь, какой бы она ни была, может оказаться намного более сложной, чем полагает Джулия. Я люблю Джулию, но Джулией руководит неприязнь и враждебность. Потому что, когда она была еще смертной, она едва не погибла от рук только что пробудившейся Клеопатры.

– Понятно, – снова сказала Бектатен все с тем же сводящим его с ума величественным спокойствием. – Я думаю, ты недооцениваешь Джулию Стратфорд, мой великий царь. Но я, впрочем, понимаю, что ты имеешь в виду.

Его поражало то, как открыто и без опаски она изучала его – так смотрит на своего возлюбленного доверчивая девушка, готовясь поцеловать его. Но в глазах ее не было желания или страсти. Только полное отсутствие страха.

То, какой он наблюдал ее в поместье, свидетельствовало, что ее трудно вывести из равновесия, что ее гнев, прежде чем проявиться, набирает силу постепенно, как ураган, сформированный далеко в открытом море и неумолимо движущийся к берегу. Было ли ее сегодняшнее отражение атаки пьяного безумца и безжалостное уничтожение «фрагментов» Сакноса конечной точкой пути этой неуемной стихии? Или же все обстояло так, как она и сказала: она просто хотела отправить доходчивое и не терпящее дискуссий послание человеку, предавшему ее тысячи лет тому назад?

Было еще слишком рано задавать ей подобные вопросы, особенно после его признаний. Но такое общение с ней, близкое и в относительном уединении, действовало на него отрезвляюще. Он был поглощен изучением и мысленным толкованием каждого ее грациозного жеста в не меньшей степени, чем старался понравиться ей, делясь своими соображениями и догадками. Но при этом постоянно находился настороже.