Энн Райс – Слуга праха (страница 7)

— Нет, Джонатан Бен Исаак, это не сон. Я здесь, рядом с тобой.

Из очага неожиданно вырвался сноп искр, как если бы в огонь что-то бросили.

Изменился и облик Азриэля. Лицо его украшали густые усы и вьющаяся борода, совсем как у царей и воинов на древних табличках, и мне стало понятно, почему Бог наградил его широким ртом херувима: только такой рот можно было разглядеть под обильной растительностью на лице. Природа создала этот рот в те времена, когда мужчины гордились великолепными усами и бородой.

Азриэль вздрогнул и поднес руки к лицу.

— А вот этого я не хотел, — проворчал он, касаясь волос на лице. — Они появились против моей воли.

— Наверное, Господу Богу угодно, чтобы так было, — предположил я.

— Нет, не думаю… Впрочем, кто знает…

— Как ты меняешь одежду? — спросил я. — Как тебе удается исчезать?

— О, это совсем не сложно. Еще немного, и наука освоит эту премудрость. Сегодня ученые знают все об атомах и нейтрино. Так вот, все, что мне пришлось сделать, это с помощью, скажем так, магической силы избавиться от крохотных, мельче атома, частиц, из которых состояла моя старая одежда. Она ведь ненастоящая, ее создал призрак. Я должен запретить частицам появляться снова — изгнать их, как выразился бы любой чародей, — до тех пор, пока я сам не призову их обратно, а затем облачиться в новое одеяние. Для этого я, словно настоящий волшебник, уверенный в своем могуществе, мысленно произношу: «От живых и мертвых, от сырой земли и от всего, что соткано, выковано, сохранено и доведено до совершенства, придите ко мне те, что мельче песчинок, летите стремительно, бесшумно и незаметно, никому не причиняя вреда, сметая на пути все преграды, и облачите меня в мягчайший бархат рубинового цвета. Узрите одеяние в моем разуме — и придите».

Азриэль вздохнул.

— И все. Дело сделано.

Он умолк.

Я тоже не произносил ни слова и сидел, зачарованный его новым нарядом и тем, как изменился весь облик моего гостя: пышное красное облачение придало ему поистине царственный вид. Не вставая с ветхого продавленного кресла, я положил в огонь еще одно полено и подбросил туда же угля из корзины.

Только после этого я осмелился посмотреть на Азриэля. Он сидел, устремив в пространство невидящий взгляд. Тут до меня дошло, что Азриэль поет — тихо, едва слышно: голос его почти сливался с умиротворяющим гулом огня в очаге.

Азриэль пел на иврите, но не на том, который был известен мне. И тем не менее я узнал псалом «При реках Вавилона». Когда он закончил петь, я почувствовал себя еще более подавленным, чем прежде. Мысли в голове путались…

Я гадал, идет ли сейчас в Польше снег, были мои родители похоронены в земле или кремированы, и если их сожгли, то может ли Азриэль собрать воедино их прах. Последнюю мысль я постарался быстрее прогнать, ибо она показалась мне чудовищно богохульной.

— Вот об этом я и говорю, — негромко заметил Азриэль. — У каждого человека есть определенные предубеждения и предрассудки. Когда я столь неуместно и бестактно спросил о твоих родителях, мне хотелось показать, что ты придаешь большое значение некоторым вещам и в то же время не уверен, что это правильно. Иными словами, твое сознание двойственно.

Я задумался.

Азриэль смотрел на меня пристально, чуть сдвинув брови, но на губах играла улыбка. Выражение его лица было сочувственным и доброжелательным.

— Я не могу вернуть их к жизни. Это не в моих силах.

Прежде чем продолжить, он вновь бросил взгляд на огонь.

— Родители Грегори Белкина погибли в Европе во времена холокоста. Грегори лишился разума. Брат его стал благочестивым человеком, святым, цадиком.[10] А ты сделался ученым, преподавателем и обладаешь редким даром втолковать своим молодым подопечным суть предмета.

— Ты переоцениваешь мои способности, — тихо возразил я.

В голове моей, словно рой пчел, гудели вопросы, но я не хотел прерывать нить его рассказа.

— Продолжай, Азриэль, — попросил я, — пожалуйста, поведай мне обо всем, что я, по-твоему, должен знать.

— Да-да, хорошо. Итак, мы были богатыми изгнанниками. Тебе известно, что тогда произошло? История вкратце такова: Навуходоносор захватил Иерусалим, перебил всех солдат, усеял улицы трупами и покинул город, оставив его на попечение своего наместника, вавилонянина, велев тому управлять крестьянами, которые работали на виноградниках и полях наших поместий, и исправно посылать к царскому двору плоды их трудов. В общем, все как обычно.

Богатых жителей Иерусалима, торговцев и писцов, подобных членам моей семьи, оставили в живых. Острые мечи завоевателей не коснулись наших шей. Вместо этого нас отправили в Вавилон, позволив взять с собой столько скарба, сколько мы могли унести, а точнее, все, что поддавалось перевозке, включая святилища, которые, впрочем, практически полностью разграбили. Нам предоставили добротные дома и право открыть собственные лавки, дабы мы приумножали богатство царского двора и благосостояние государства, а также щедро жертвовали на храмы.

То же самое из раза в раз происходило тогда во многих землях. Так поступали даже известные своей жестокостью ассирийцы: уничтожали всех воинов до единого, а потом уводили с собой тех, кто умел читать и писать на трех языках, вырезать по кости или был искусен в иных ремеслах. Нас постигла та же участь.

Надо признать, вавилоняне оказались не худшими завоевателями — попади мы во власть других врагов, судьба наша сложилась бы трагичнее. Только представь себе разоренный Египет, жители которого мечтают лишь о смерти и денно и нощно молят о ней богов. Представь себе опустошенную страну, где не осталось ничего, кроме голых полей и нищих деревенек.

Нет, нам, можно сказать, повезло.

В одиннадцать лет я, как большинство еврейских мальчиков из богатых семей, уже служил при храме и собственными глазами видел гигантскую статую Мардука, стоявшую на самом верху грандиозного зиккурата Этеменанки.[11] Когда однажды я вместе со жрецами ступил во внутреннее святилище, в голову мне пришла невероятная мысль: гигантская статуя бога обладала удивительным сходством со мной, гораздо большим, чем отдаленно, как мне казалось, напоминавшее меня маленькое его изображение.

Разумеется, я не осмелился упомянуть об этом вслух. Но в тот момент, когда я поднял взгляд на великого Мардука, на золотую статую, внутри которой он обитал и откуда правил нами, изваяние, украшавшее каждую новогоднюю процессию, неожиданно улыбнулось.

У меня хватило ума не говорить об этом жрецам. Мы готовили святилище для женщин, намеревавшихся провести ночь с богом. Однако жрецы что-то заметили и проследили за моим взглядом.

«Ты что-то сказал?» — спросил один из них.

Но я не произнес ни слова. Это Мардук разговаривал со мной.

«Как тебе мой дом, Азриэль? — услышал я его голос. — В твоем я бывал уже не раз».

Так или иначе, жрецы насторожились.

События еще могли пойти по-другому, и тогда впереди меня ждала бы долгая жизнь. Судьба моя наверняка сложилась бы иначе, я стал бы отцом множества сыновей и дочерей… Кто знает…

Признаюсь, в тот момент улыбка бога несказанно обрадовала меня. Я воспринял ее как чудо и воспылал еще большей любовью к Мардуку за его маленький фокус. Я продолжал усердно трудиться над пышным убранством святилища, дабы его позолоченные стены сияли к приходу женщин, а на выстеленном шелками ложе, где предназначенные богу женщины будут ожидать его милости, не осталось ни морщинки.

Закончив приготовления, мы вышли из святилища.

«А ведь Мардук улыбнулся тебе», — шепнул все тот же жрец.

Я в ужасе застыл, не зная, что ответить.

Как я уже сказал, с богатыми еврейскими пленниками-переселенцами обращались очень хорошо, и все же я не мог разговаривать со жрецами так, как если бы они были евреями, ибо они служили богам, поклоняться которым нам запрещалось. К тому же я не питал к ним доверия. Среди великого множества жрецов встречались и глупые, и хитрые, и коварные, способные на любую подлость. Вот почему я невинно пояснил, что тоже видел улыбку бога, но принял ее за игру солнечного света.

Жреца, однако, била крупная дрожь.

События того дня надолго выпали из моей памяти. Сам не знаю, почему я вспомнил о них сейчас, спустя многие годы. Наверное, потому что именно там, в святилище, решилась моя судьба.

С той поры Мардук беседовал со мной часто и подолгу. Я тогда усердно работал в клинописной мастерской, тщательно изучая все шумерские тексты, чтобы не только постичь их смысл и переписать, но и прочесть вслух, хотя в то время уже никто не говорил по-шумерски. Кстати, сообщу один забавный факт, ставший мне известным совсем недавно, в двадцатом столетии. Я узнал об этом в Нью-Йорке, в те дни, когда история с Грегори Белкином осталась в прошлом, а все мое время занимали прогулки по городу в попытках принять облик того или иного человека — безуспешно, поскольку тело мое всякий раз возвращалось в прежнюю форму. Так вот, я услышал интересную новость…

— Какую? — нетерпеливо спросил я.

— Даже сейчас никто толком не знает, откуда пришли шумеры. Представь себе, даже сейчас! Такое впечатление, будто шумеры с их удивительной культурой и странным, не похожим ни на какие другие языком возникли из пустоты и построили на прекрасных равнинах первые города. Этот народ по-прежнему остается загадкой.