Энн Райс – Слуга праха (страница 60)
«Надо же! — воскликнул я. — Вот это новость! Но почему ты решил открыться мне?»
«Потому что ты дух, божество, ангел, посланный свыше. Ты был свидетелем ее смерти, гибели невинного агнца. Как ты не понимаешь? Ты появился в момент ее смерти, будто бог, принимающий жертву».
«Я сожалею, что она умерла, — возразил я. — И жестоко отомстил ее убийцам».
«Так это твоих рук дело?» — удивился Грегори.
«Да, ее убили Билли Джоэл, Хайден и Доби Эвалы. Все они мертвы. Газеты писали об этом. В новостях говорили, что на их ножах обнаружили ее кровь, смешанную с кровью братьев. Да, я сделал это, потому что не смог помешать им. О каком жертвоприношении ты плетешь? О каком агнце? Разве там был алтарь? И ты глупец, если считаешь меня богом. Я ненавижу Бога и вообще всех богов. Ненавижу!»
Потрясенный до глубины души, Грегори приблизился вплотную ко мне, потом отпрянул и обошел меня кругом.
Если он и был причастен к смерти дочери, то ничем себя не выдал и смотрел на меня с восторгом.
И тут я совершил открытие: Грегори делал пластическую операцию! Хирург подтягивал кожу на его лице. Я рассмеялся. До чего только не додумаются люди! Гениальность самой идеи, простота и результат были просто поразительны.
«Но что, если цель моего появления связана и с его кошмарами, и с чудесами, происходящими в мире? — с ужасом подумал я. — Что, если в этом мой шанс и дальше оставаться живым?»
Эта мысль заставила меня содрогнуться, и я постарался выбросить ее из головы.
Грегори намеревался вновь засыпать меня вопросами, но я поднял руки, призывая его к молчанию.
Я повернулся к шкатулке, долго смотрел на сияющие кости, а потом коснулся их пальцами. Своими материальными пальцами я коснулся собственных останков!
И тут же почувствовал, что кто-то трогает меня. Я ощутил, как чьи-то руки поглаживают мне ноги, а прикосновение к черепу мгновенно отозвалось на моем нынешнем лице. Я погрузил большие пальцы в пустые глазницы, туда, где когда-то были мои глаза. Мои глаза… Что-то кипит в котле… Отвратительный запах… Жуткие воспоминания заставили меня вскрикнуть, и я устыдился своей слабости.
Свет в комнате сделался ярче, она вдруг задрожала и начала уменьшаться…
«Нет, не смей, — зажмуриваясь, приказал я себе. — Оставайся здесь. Оставайся с ним».
К счастью, тревога была напрасной. Я по-прежнему твердо стоял на ногах.
Я медленно открыл глаза, закрыл, снова открыл и посмотрел на позолоченные кости, прикованные железными цепями к деревянному дну и стенкам шкатулки. Ткань под ними почти истлела, но шкатулка оставалась все такой же. Масла, пропитавшие дерево, препятствовали разрушению. Перед моими глазами возникло лицо Зурвана, и я вновь услышал его голос: «Любить… Учиться… Знать… Любить…»
И опять вспомнились высокие городские стены, облицованные синим глазурованным кирпичом, золоченые львы, вопли толпы и выделяющийся из общего гвалта голос человека — пророка, который указывал на меня пальцем и кричал по-древнееврейски.
Что-то произошло. Я совершил нечто, из-за чего меня превратили в духа, с незапамятных времен обреченного служить повелителям.
Я опасался, что воспоминания сделают меня слабым и заставят исчезнуть, однако надеялся, что этого не случится.
Память больше не возвращала меня в прошлое. Я убрал руки и застыл, глядя на кости.
Грегори вывел меня из задумчивости.
Он подошел и положил руки мне на плечи. Его сердце отчаянно билось, и я понял, что он давно хотел это сделать. Прикосновение к моей вновь обретенной плоти показалось мне невероятно эротичным. Сам того не ощущая, я по-прежнему набирал силу.
И теперь чувствовал себя в полной безопасности.
Пальцы Грегори щупали ткань моего пальто. Он внимательно рассматривал его покрой, блестящие пуговицы, ровные строчки. Все это вызвали к жизни древние заклинания. При желании я мог бы предстать перед ним в облике женщины, однако не хотел его пугать. К тому же я был счастлив оставаться Азриэлем.
И все же… Меня тянуло понять пределы своей силы в отсутствие повелителя. И тогда я решился на проделку, жестокую, должен признаться. Вспомнив все заклинания и магические формулы, какие когда-либо знал, я произнес их и принял облик Эстер.
Эстер…
Я физически ощущал ее маленькое тело, смотрел на мир ее глазами, чувствовал даже тяжесть мехового пальто, в котором она была в последний день жизни.
Хвала Господу, сам я не мог видеть этого. А Грегори мне стало даже жалко.
«Прекрати!»
Попятившись, он рухнул на пол и отполз в сторону, а потом остановился, опершись на локти.
Я вернул себе прежнее обличье. Итак, я сделал это, и он не смог мне помешать. Я действовал по своей воле. Я был горд собой и в то же время стыдился.
«Почему ты назвал ее агнцем? — поинтересовался я. — Почему ребе утверждает, что ты убил ее?»
Грегори вскочил на ноги, причем сделал это без малейшего усилия.
«Слушай меня внимательно, Азриэль, — сказал он, подходя ко мне. — Что бы ни случилось, запомни: этот мир принадлежит нам. Весь мир, Азриэль».
Я опешил.
«Весь мир, Грегори? — переспросил я. — Что ты имеешь в виду?»
«Весь мир. Мир, как понимал его Александр, когда отправился в завоевательный поход. — Грегори говорил спокойно и терпеливо. — Что тебе известно, друг мой? Знакомы ли тебе имена Бонапарта, Петра Великого или Александра? Знаешь ли ты, кто такой Эхнатон или Константин? Кого ты вообще знаешь?»
«Всех, кого ты назвал, и еще многих, — ответил я. — Они были императорами, завоевателями. Добавь к ним Тамерлана, Скандербега[41] и, наконец, Гитлера. Гитлера, уничтожившего миллионы моих соплеменников».
«Наших соплеменников, — с улыбкой поправил Грегори. — Мы с тобой действительно принадлежим к одному народу. Я не сомневался».
«В каком смысле „не сомневался“? Тебе сказал об этом ребе. Он прочел свиток. А что значат эти завоеватели для тебя? Кто правит электрическим раем по имени Нью-Йорк? Ты служитель церкви — так говорил ребе. Но ты и купец. Твои капиталы во всех известных миру валютах неизмеримы. Как думаешь, Скандербег в своем замке на Балканах жил в такой же роскоши, как ты здесь? А Петр Великий привозил в Россию такие богатства, какими обладаешь ты? Нет, у них не было такой власти. Не могло быть. В те времена мир не опутывала электрическая паутина».
Грегори расхохотался, в его глазах сверкнули искорки удовольствия.
«В том-то и дело, что в современном мире при всех его чудесах никто не обладает такой властью, как они. Никто не сравнится силой с Александром, принесшим мудрость греческих философов в Азию. Никто не осмеливается убивать так, как делал это Петр Великий, без суда и следствия рубивший головы солдатам. Его руки были по локоть в крови».
«Ну, твое время отнюдь не худшее, — возразил я. — У вас есть вожди, вы умеете вести переговоры, богатые проявляют заботу о бедных, большинство людей по всему миру стремятся к добру и ненавидят зло».
«В мире полно безумия, — не согласился Грегори. — Подумай только! Безумия!»
«Какое значение это имеет для тебя? — спросил я. — В чем миссия твоей церкви? В том, чтобы получить контроль над миром? В этом, как сказал старик, ты видишь свою главную задачу? Ты жаждешь власти, чтобы рубить людям головы? Этого ты добиваешься?»
«Я хочу все изменить, — ответил он. — Ты мудрый дух, так вспомни всех завоевателей прошлого. Вспомни, чего они добились».
«Вспомню, — кивнул я. — Продолжай».
«Кто из них действительно навсегда изменил мир? Кому единственному это удалось?»
Я не ответил.
«Александру, — сказал он. — Александру Великому. Он осмелился уничтожить всех, кто стоял у него на пути. Он поощрял смешанные браки между азиатами и греками. У него достало храбрости разрубить мечом гордиев узел».
Я задумался. Мне вспомнились греческие города на азиатском берегу, стоявшие там и через много лет после смерти Александра в Вавилоне. Я смотрел на мир как бы со стороны, и перед глазами мелькали то ярко освещенные, то погруженные во мрак картины.
«Александр изменил ваш мир, — наконец заговорил я. — Западный мир. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Александр заложил краеугольный камень в процветание Запада. Но Запад, Грегори, — это еще не весь мир».
«Ничего подобного! Весь, — настаивал Грегори. — Потому что западный мир, созданный Александром, заставил измениться и Азию. На земле нет уголка, который не подвергся бы влиянию Запада. И нет на земле человека, готового изменить мир, как сделал Александр… Как сделаю я».
Он подошел ко мне вплотную и резко толкнул меня. Я даже не шелохнулся. Так ребенок мог толкать взрослого мужчину. Он остался доволен, успокоился и сделал шаг назад.
Я, в свою очередь, отпихнул его одной рукой. Он отшатнулся, оступился и упал. Потом медленно, не желая показывать потрясение, поднялся на ноги.
Он не обиделся, не рассердился, а только широко расставил ноги и ждал, стоя в шаге от меня.
«Зачем ты меня испытываешь? — спросил он. — Ведь я не утверждал, что я бог или ангел. Но разве ты не понимаешь, что послан мне? Ты появился накануне коренного изменения мира как знамение свыше. Подобно тому, как приход Кира означал, что евреи вернутся домой, в Иерусалим».
Кир Персидский… Это имя причинило мне мучительную боль. Я с трудом сохранял спокойный вид.
«Не смей вспоминать о нем. Рассуждай об Александре, если угодно, но не о Кире. Ты ничего не знаешь о тех временах», — побелев от ярости, прошептал я.