Энн Райс – Песнь серафимов (страница 35)

Как вы думаете, что было дальше?

Я признался, что не могу вообразить дальнейшего развития событий. Мои мысли путались, и я с трудом выговаривал слова, когда предложил Флурии продолжить рассказ. Ведь она упоминала, что лишилась обеих дочерей. Она очень волновалась, и немалая часть этого волнения передалась мне.

11

ФЛУРИЯ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЙ РАССКАЗ

Через две недели Годуин приехал в Оксфорд и появился на пороге нашего дома.

Совершенно точно, это был уже не тот Годуин, какого я когда-то знала. Он лишился юношеской угловатости и беспечности — они сменились идущим изнутри светом. Я увидела того самого человека, знакомого мне по письмам. Он был кроток в речах, деликатен, но наполнен внутренним огнем, который ему было трудно обуздывать.

Я приняла его, не сказав отцу, и сейчас же привела девочек.

В тот момент у меня не было иного выбора, кроме как сообщить им, что этот человек — их настоящий отец, и сделать это как можно мягче и деликатнее, о чем умолял меня Годуин.

— Ты все сделала правильно, Флурия, — сказал он мне. — Ты годами несла тяжкий груз, который я должен был разделить с тобой. Я оставил тебя беременную. Я даже не подумал, что такое весьма возможно. Но теперь позволь мне увидеть моих дочерей, умоляю тебя. Не надо меня бояться.

Я привела девочек к нему в комнату. Это случилось меньше года назад, когда им было по тринадцать лет.

Я с невероятной радостью и гордостью представляла дочерей, потому что они были безупречны. Они унаследовали от отца внутренний свет и счастливое выражение лица.

Дрожащим голосом я объявила, что вот этот человек — их настоящий отец и он же — тот самый брат Годуин, которому я так часто писала. Что сам он лишь две недели назад узнал об их существовании и сразу же захотел увидеть их.

Лия была потрясена, зато Роза сейчас же улыбнулась Годуину и заговорила в своей непринужденной манере. Она заявила, что всегда подозревала о какой-то тайне, связанной с их рождением, и теперь счастлива увидеть отца.

— Мама! — сказала она. — Какая радость!

Годуина душили слезы.

Он с распростертыми объятиями подошел к дочерям и возложил ладони им на головы. А затем сел и заплакал, переполненный чувствами, снова и снова глядя на обеих девочек и давая волю беззвучным рыданиям.

Мой отец понял, какой гость у нас в доме, и старшие слуги рассказали ему, что Годуин узнал о своих дочерях, а девочки узнали о нем. Тогда отец спустился к нам, угрожая прикончить Годуина голыми руками.

— О, как тебе повезло, что я слеп и не могу тебя найти! Лия, Роза, прошу вас, подведите меня к этому человеку!

Девочки не знали, что делать, а я встала между отцом и Годуином, умоляя отца успокоиться.

— Как ты посмел явиться сюда! — возмущался отец. — Твои письма я еще терпел, время от времени даже сам отвечал тебе. Но теперь, зная всю меру своего предательства, как ты набрался наглости явиться в мой дом?

Что касается меня, я удостоилась столь же суровой отповеди:

— Ты обо всем рассказала этому человеку, не спросив моего совета. А что ты сказала Лии и Розе? Что известно детям?

Роза попыталась его успокоить.

— Дедушка, — сказала она, — мы всегда догадывались, что нас окружает какая-то тайна. Много раз мы тщетно просили показать нам какие-нибудь записи, оставшиеся от нашего отца, или какую-нибудь вещицу, по которой мы могли бы вспомнить его. Но ничего не получали в ответ, кроме явного смущения и огорчения нашей матери. И вот теперь мы знаем, кто наш отец, и не можем скрыть радости. Он великий ученый, дедушка, и мы слышали его имя на протяжении всей нашей жизни!

Роза хотела обнять моего отца, но он оттолкнул ее.

О, как ужасно было видеть его в таком состоянии! Он глядел перед собой невидящими глазами, сжимал трость, чувствуя свое бессилие, один на один с врагом своей плоти и крови.

Я заплакала. Я не могла придумать, что сказать.

— Девочки родились от еврейки, — заявил мой отец, — и это еврейские женщины. Однажды они родят сыновей-иудеев, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они не твоей веры. Ты должен уйти. Не рассказывай мне сказки о своей непревзойденной святости и славе в Париже. Я постоянно слышу об этом. Я знаю, кто ты на самом деле, человек, который предал мое доверие и мой дом. Ступай проповедовать христианам, которые считают тебя возродившимся грешником. Я не приму от тебя покаяния. Я удивлюсь, если ты и правда не ходишь в Париже по распутным женщинам. Убирайся!

Вы не знаете моего отца. Вы не можете представить силы его гнева. Едва ли я сумела передать те слова, которыми он хлестал Годуина. И все это в присутствии девочек, переводивших взгляд с меня на деда, а затем на монаха в черной рясе, опустившегося на колени и спросившего:

— Что я могу сделать, чтобы вымолить прощение?

— Подойди поближе, — ответил мой отец, — и я отколочу тебя изо всех сил за то, что ты натворил в моем доме!

Годуин встал, поклонился отцу, бросил на меня любящий взгляд и, с тоской оглянувшись на дочерей, пошел к двери.

Роза задержала его, она даже обняла его, и он ее обнял, на один долгий миг закрыв глаза, — этого мой отец не мог видеть и знать. Лия замерла, обливаясь слезами, а затем выбежала из комнаты.

— Убирайся из моего дома! — проревел мой отец.

Годуин повиновался.

Меня терзали ужасные страхи — что он предпримет, куда отправится? Теперь мне ничего другого не оставалось, кроме как признаться Меиру во всем.

Меир пришел тем же вечером. Он был встревожен. Ему рассказали, что у нас в доме произошел скандал, люди видели доминиканского монаха, выходившего из нашего дома явно в расстроенных чувствах.

Я заперлась с Меиром в кабинете отца и рассказала ему правду. Я сказала, что не знаю, чего теперь ждать. Вернулся ли Годуин в Париж, задержался ли он в Оксфорде или, может быть, в Лондоне? Я не имела ни малейшего понятия.

Меир долго смотрел на меня добрыми, полными любви глазами. И он несказанно меня удивил.

— Прекрасная Флурия, — начал он, — я всегда знал, что девочки — твои дочери от юного любовника. Неужели ты думаешь, что хоть кто-нибудь из евреев забыл твою страсть к Годуину и то, как много лет назад он шумно расстался с твоим отцом? Никто ничего не скажет вслух, однако знают все. Что касается меня, можешь быть совершенно спокойна. То, с чем ты столкнулась теперь, никак не умалит моих чувств к тебе. Я с уверенностью могу сказать, что сегодня люблю тебя так же, как любил вчера и позавчера. Главное для нас сейчас — что собирается предпринять Годуин. — Он продолжал все так же спокойно: — Любого священника или монаха ждут печальные последствия, если откроется, что у него есть дети от еврейки. Ты сама, понимаешь. Ничего хорошего не ждет и еврейку, если она сознается, что родила ребенка от христианина. Закон это запрещает, а корона забирает собственность тех, кто нарушил закон. В данном случае можно сделать только одно: сохранить все в тайне.

И он был прав. Мы с Годуином попали в безвыходное положение, когда полюбили друг друга, и Годуина отослали в другую страну. У нас обоих имелись причины сохранить тайну. Конечно же, мои умненькие девочки тоже прекрасно все понимали.

Меиру удалось вселить в меня спокойствие, очень похожее на безмятежность, которую мне внушали письма Годуина. Это был момент поразительной душевной близости, и я еще яснее, чем прежде, поняла всю кротость и природную доброту Меира.

— Мы должны дождаться решения Годуина, — повторял он. — Флурия, ведь я сам видел, как монах выходил из вашего дома. Он показался мне скромным и деликатным человеком. Я ждал на улице, потому что не хотел мешать твоему отцу говорить с гостем, и успел его рассмотреть. Он казался бледным и измученным, словно на душе у него тяжкий груз.

— Теперь и ты несешь этот груз, Меир, — сказала я.

— Нет, для меня это не груз. Я только молюсь и надеюсь, что Годуин не захочет отнять у тебя дочерей. Это было бы чудовищно, просто ужасно.

— Как монах может отнять у меня дочерей? — удивилась я.

Но не успела я высказать свой вопрос, как раздался громкий стук в дверь. Моя любимая служанка Амело сообщила, что прибыл граф Найджел, сын графа Артура, а с ним его брат Годуин, что она впустила их и проводила в самую лучшую нашу гостиную.

Я встала, чтобы идти к ним, но прежде чем успела сделать шаг, Меир поднялся и взял меня за руку.

— Я люблю тебя, Флурия, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Помни об этом и о том, что я давно знаю твою тайну, хотя мне никто ничего не рассказывал. Я знаю даже, что младший сын старого графа — хороший человек. Верь в меня, Флурия. Я безгранично люблю тебя, и если сейчас ты не хочешь давать ответ на мое предложение, не сомневайся: я буду ждать, сколько потребуется, пока ты не примешь решение.

Надо сказать, Меир ни разу не произносил таких пространных речей при мне или при моем отце. Меня очень поддержали его слова, хотя я смертельно боялась того, что ожидало меня в гостиной.

Простите, я все время плачу. Простите, я не могу сдержаться. Простите, я не могу не вспоминать Лию, когда рассказываю обо всем этом.

Простите, я плачу и о Розе.

«Господи! Услышь молитву мою, внемли молению моему по истине Твоей; услышь меня по правде Твоей, и не входи в суд с рабом Твоим, ибо не оправдается перед Тобой ни один из живущих».

Вы, конечно, знаете этот псалом не хуже меня. Эту молитву я повторяю постоянно.