Энн Райс – Песнь серафимов (страница 23)

Точно! Как раз об этом думал и я. И я понимал то, чего ангелы вроде бы не в силах понять: двойственность человеческих душ, двойных душ.

Я думал об отце Тоби. Он всегда называл сына «милашкой» и издевался над ним. Я думал о страхе перед любовью и о безоговорочном падении в нее. Я думал о том, как красота на земле выживает, несмотря на тернии и убожество, постоянно угрожающие ее задушить. Однако все мои мысли были обращены к прошлому. А важно было будущее.

— Я хочу, чтобы этих русских приструнили, — сказал хозяин. Он смотрел в пустоту, размышляя, прижав согнутый палец к губе. — У меня никогда не было планов на их счет. Ни у меня, ни у кого. Я даже не думал, что может появиться кто-то вроде этих русских. То есть не ожидал, что они вдруг проявят себя повсюду. Ты не представляешь, что они вытворяют. Аферы, шантаж. Они разработали систему для всех уровней. Точно так же было у них в Советском Союзе. Они привыкли так жить. Они понятия не имеют, что так нельзя. А потом появляются эти малолетние грубияны, чьи-то там троюродные братья, и желают забрать дом Алонсо и его ресторан. — Он презрительно фыркнул и покачал головой. — Какая чушь!

Он вздохнул. Взглянул на раскрытый портативный компьютер на маленьком столике справа. Тоби только сейчас его заметил. Тот самый ноутбук, который он забрал у адвоката.

— Ты должен постоянно устраивать им встряски, снова и снова, — продолжал хозяин, — и я полюблю тебя еще больше, чем люблю сейчас. Я никогда тебя не предам. Пройдет несколько дней, и ты поймешь, что я вообще никого не предаю. Именно поэтому я… ну, скажем, тот, кто я есть.

— Мне кажется, я уже понимаю, — сказал Тоби. — А как насчет лютни?

Хозяин кивнул.

— Конечно же, я знаком с нужными людьми. Выясню, что есть в продаже. И достану тебе инструмент. Но самым лучшим он не будет. Самые лучшие лютни слишком заметны. Пойдут разговоры. Потянется след.

— Я понимаю, что это значит, — заверил Тоби.

— Самые лучшие лютни вручают лауреатам, но, насколько мне известно, только на время. Их не так много в мире.

— Я понимаю, — повторил Тоби. — Я не настолько виртуозен. Мне просто хотелось бы играть на хорошем инструменте.

— Я достану тебе самый лучший из того, что можно купить без проблем, — сказал хозяин. — Но ты должен пообещать мне кое-что.

Тоби улыбнулся.

— Ну конечно. Я для вас сыграю. Когда захотите.

Его собеседник засмеялся.

— Скажи мне, откуда ты, — снова попросил он. — Честное слою, мне интересно. Я обычно определяю происхождение людей запросто, — он щелкнул пальцами, — по их речи, какими бы образованными они ни были, как бы ни старались придать себе лоска. Но твой акцент я никак не могу узнать. Скажи мне.

— Этого я вам никогда не скажу, — ответил Тоби.

— Даже если я пообещаю, что ты будешь работать на «хороших парней», сынок?

— Это не имеет значения, — сказал Тоби. Убийство есть убийство. Он чуть не усмехнулся. — Считайте, что я возник из ниоткуда. Тот, кто появился в нужное время в нужном месте.

Я был поражен. Это было именно то, о чем я подумал. Он тот, кто появился в нужное время в нужном месте.

— И еще одно, — сказал Тоби хозяину.

Тот улыбнулся и развел руками.

— Только скажи.

— Как называется та музыка, что у вас играла? Я хотел бы купить такую запись.

Хозяин засмеялся.

— Это просто, — сказал он. — «Весна священная» Игоря Стравинского.

Он улыбался Тоби так лучезарно, будто в его лице приобрел нечто бесценное. Точно так же, как и я.

К полудню Тоби крепко спал, и ему снилась мать. Ему снилось, что они идут по большому дому с кессонными потолками и он рассказывает ей, что теперь все будет замечательно. Сестренка пойдет учиться к сестрам Святого Сердца. Джейкоб поступит к иезуитам.

Но что-то было не так в этом удивительном доме. Здание превратилось в лабиринт, который никак не мог служить жилищем нормального человека. Стены вздымались, как утесы, пол вставал на дыбы. В гостиной оказались громадные черные дедовы часы, а перед ними — фигура Папы Римского, подвешенная на стрелках.

Тоби проснулся и на мгновение испугался, не понимая, где он. А потом заплакал. Он силился сдержаться, но это было невозможно. Он развернулся и упал лицом в подушку.

Он снова видел ту девушку. Он видел, как она лежит мертвая, в коротенькой шелковой юбочке и нелепых туфлях на высокой шпильке, похожая на ребенка, играющего с маминой одеждой. Длинные светлые волосы были перевязаны лентами.

Ангел-хранитель возложил руку на голову Тоби. Ангел-хранитель позволил ему увидеть кое-что. Он позволил ему увидеть, как душа девушки взмывает вверх, сохраняя очертания тела — по привычке и по незнанию, что теперь уже нет нужды связывать себя подобными ограничениями.

Тоби открыл глаза. А потом заплакал еще сильнее, и глубокий аккорд отчаяния зазвучал в нем еще громче.

Он встал и заметался по комнате. Заглянул в раскрытый чемодан. Посмотрел на книгу об ангелах.

Потом снова лег и плакал, пока не заснул, как это бывает с детьми. Плача, он произнес молитву:

— Ангел Господень, мой ангел-хранитель, пусть «хорошие парни» убьют меня как можно скорее.

Его ангел-хранитель услышал в этой молитве скорбь, горе и крайнюю степень отчаяния, отвернулся и закрыл лицо руками.

Но только не я. Не я, Малхия.

«Он тот самый, — подумал я. — Пролистай вперед десять лет жизни до того момента, с которого начал: для меня он Тоби О'Дар, а не Лис-Счастливчик. И я пришел за ним».

5

ПЕСНИ СЕРАФИМА

Я был ошеломлен как никогда в жизни. Малхия закончил рассказ, и из поглотившего меня тумана очень медленно стали проступать очертания и цвета моей гостиной.

Я приходил в себя, сидя на диване и глядя в пустоту. И я видел его с ошеломляющей ясностью — видел, что он стоит у стеллажа с книгами.

Я был потрясен, разбит, не в силах говорить.

Все, что он показал мне, было таким живым, таким близким, что у меня до сих пор голова шла кругом, когда я пытался осознать себя здесь и сейчас или надежно зацепиться хоть за какой-нибудь момент.

Ощущение скорби, глубокого и ужасного раскаяния было таким сильным, что я отвернулся и медленно опустил голову на руки.

Слабенькая надежда на спасение не покидала меня. В глубине души я шептал: «Милостивый Боже, прости меня за то, что я когда-то отдалился от тебя». Однако в тот же самый миг во мне рождались другие слова: «Я в это не верю. Ты в это не веришь, хотя он показал твою жизнь в мельчайших деталях, какие ты сам едва ли смог бы вообразить. Ты не веришь. Ты боишься поверить».

Я услышал, как он двинулся в мою сторону. Когда я пришел в себя, он стоял рядом со мной.

— Молись о вере, — шепнул он мне в ухо.

И я стал молиться.

Старый ритуал вернулся ко мне.

В угрюмые зимние дни, когда я боялся возвращаться из школы домой, я тащил Эмили и Джейкоба в церковь школы Святого Имени Иисуса. Там я молился: «Господи, зажги в моем сердце огонь веры, потому что я теряю ее. Господи, коснись моего сердца, разожги в нем огонь!»

Старые образы вернулись ко мне, такие яркие, будто это было вчера Я видел размытые контуры собственного сердца и взметнувшееся желтое пламя. Моей памяти недоставало красочности и живости тех картин, которые показывал мне Малхия. Но я молился всем своим существом. Старые образы внезапно померкли, и я остался один на один со словами молитвы.

Не просто «один на один». Я застыл перед Господом. На мгновение передо мной промелькнула картинка я поднимаюсь по склону холма, по мягкой траве, и вижу впереди фигуру в плаще. Явилась привычная мысль: «Вот в чем состоит величие: столько тысяч лет прошло, а ты все равно можешь подойти к Нему так близко!»

— Господи, я так раскаиваюсь, — прошептал я.

«Раскаиваюсь во всем, что совершил, потому что боюсь ада. Но прежде всего, самое главное — раскаиваюсь в том, что отдалился от Тебя».

Я откинулся на спинку дивана и ощутил, что уплываю куда-то, опасно приближаясь к тому, чтобы потерять сознание. Все, что я увидел, поразило меня, и я это заслужил, но мое тело оказалось не в силах вынести удар. Как же я могу так сильно любить Господа, так искренне раскаиваться и при этом не иметь веры?

Я закрыл глаза.

— Мой Тоби, — произнес шепотом Малхия. — Ты сознаешь меру того, что совершил, однако не сознаешь меры Его всеведения.

Я почувствовал руку Малхии у себя на плече, крепкую хватку его пальцев. А затем ощутил, как он поднимается, услышал мягкие шаги по полу, когда он прошелся по комнате.

Я поднял голову и увидел его перед собой. От него как будто исходило живое свечение, а сам он казался далеким и расплывчатым. Слабый, но совершенно отчетливый свет лился от него. Тот же бледный свет сиял, когда он в первый раз предстал передо мной в гостинице «Миссион-инн». Я тогда не понял, что это за свет, и просто отмахнулся от этой мысли.

Сейчас я не стал отмахиваться. Я был очарован. Его лицо сияло. Он выглядел счастливым. Забытые слова из проповедей пришли мне на ум, что-то по поводу радости на небесах, когда возвращается хотя бы одна заблудшая душа.

— Давай же скорее завершим нашу работу, — произнес он с жаром.

На этот раз никакие образы не сопровождали его негромкие слова.

— Ты прекрасно знаешь, как события разворачивались дальше, — сказал он. — Ты никогда не открывал Хорошему Парню своего настоящего имени, как он ни настаивал. Агенты стали называть тебя Счастливчиком — это прозвище придумал сам Хороший Парень. Ты принял его с горькой иронией, успешно выполняя одно задание за другим, и просил лишь об одном: чтобы тебя не оставляли без работы. Ты понимал, что это означает.