Энн Райс – Гимн крови (страница 61)

Мы шли так быстро, как только могли. Квинн крепко держал Лоркин за руку. Оберон указывал путь. Вниз по лестнице и вниз по лестнице.

И снова огромная кухня.

Пара огромных дверей. Рефрижератор? Морозильная камера? На одной из дверей были замки. Я немедленно сломал их.

Как только рассеялся белый туман, я вошел внутрь и увидел в свете, идущем из-за моих плеч, два замороженных на полу тела. Высокого темноволосого мужчины с белыми волосами на висках и рыжеволосой женщины. Оба лежали с закрытыми глазами, безмятежные, блаженно соединившиеся в объятиях друг друга, в белой хлопковой одежде, босоногие; ангелы, спящие вместе. Покрытые инеем, как паутиной пленившей их зимы.

Все поверхности, кроме их лиц, покрывали некогда красивые замерзшие цветы.

Я стоял в стороне, вглядываясь в них, пока другие проходили в дверь. Я смотрел на следы замерзшего тумана, тянувшиеся по полу, на лишенную цвета кожу, на то, как безупречно их объятие и как абсолютна их неподвижность.

Миравелль издала пронзительный вопль:

— Мать, Отец!

Оберон вздохнул и отвернулся.

— И вот спустя века чего он добился, — пробормотал он, — руками своих собственных сыновей и дочерей, и она, Мать всех нас, которая могла жить миллион лет. И кто положил сюда цветы, хотел бы я спросить? Это была ты, Лоркин, ты, предавшая все, во что они верили? Должно быть так и есть? Ты жалкая дезертирка. Может быть, бог простит тебя за то, что ты заключила мир с нашими врагами. Ты сама привела их сюда за руку?

Мона шагнула в освещенную зону.

— Вот моя дочь, — прошептала она. Никаких слез. Никаких всхлипов. Я почувствовал, как в ней угасла огромная надежда, мечты, сама любовь. Я увидел горькое смирение на ее лице, глубокое осознание.

Миравелль плакала.

— Итак, он превратил их в ледышки, вот что он сделал, — сказала она. Она прижала к лицу ладони и плакала, и плакала.

Я опустился перед парой на колени, и положил ладонь на голову мужчины. Замерз, как камень. Если здесь и была душа, я ее не чувствовал. Но что я знаю? То же с рыжеволосой женщиной, так похожей на Мону в ее свежей нордической красоте.

Я тихонько вышел из морозильной камеры, пока не почувствовал теплый воздух, и обнял Мону. Она вся дрожала, но ее глаза были сухими и будто замутненными от морозного тумана. Потом она выпрямилась настолько насколько смогла.

— Пошли, Миравелль, моя дорогая, — сказала она. — Давай закроем дверь. Давай подождем, когда придет помощь.

— Но кто может помочь? — сказала Миравелль. — Лоркин заставит нас делать так, как она хочет, а все остальные погибли.

— Не волнуйся насчет Лоркин, — сказал Квинн.

Оберон с отвращением утер слезы, и снова тепло обнял Миравелль. Он протянул руку с длинными изящными пальцами и потрепал Мону по склоненной голове, а потом притянул ее к себе.

Мы закрыли дверь морозильной камеры.

— Квинн, — сказал я, — набери Первую улицу и дай мне маленький телефон.

Он повиновался, с ловкостью набрав номер одной рукой, так как другой все еще держал в плену Лоркин.

Ее красивое лицо ничего не выражало. Оберон, обнимая Миравелль и Мону, взирал на Лоркин с нескрываемой угрозой.

— Смотри, — прошептал я Моне.

Потом я был на связи:

— Лестат хочет поговорить с Ровен о Морриган.

На линии зазвучал ее низкий с хрипотцой голос:

— Какие у тебя новости для меня, Лестат?

Я рассказал ей все.

— Как быстро ты сможешь сюда добраться?

Мона забрала у меня телефон.

— Ровен, они могут быть живы! Может быть, у них просто остановились жизненные функции.

— Они мертвы, — сказала Лоркин.

Мона вернула телефон.

Ровен спросила:

— Вы останетесь, пока я не доберусь до вас?

— Мы создания тьмы, любимая, — сказал я. — Как сказал бы смертный: давай поживее.

Было два часа ночи, когда приземлился реактивный самолет. Он едва вписался в посадочную полосу.

К этому времени, Мона и я — препоручив Оберона и Лоркин заботам Квинна — в течение двух часов разбирались с телами на острове. Мы скормили останки погибших жадному морю. Даже кошмарные обломки обуглившегося и дымящегося вертолета — мрачная задачка — погрузили в спокойные Карибские воды, так быстро забывающие грязные делишки, свершающиеся на этом острове.

Как раз до того, как приземлился самолет, мы обнаружили весьма интересный тайник Лоркин — с компьютером, подключенным к внешнему миру и изобилующем информацией о наркоторговцах; дюжиной банковских счетов, тут и там засветившихся в списке.

Но больше всего нас шокировало изобилие медицинской информации: бессчетные статьи, из, очевидно, достойных доверия источников, посвященные вопросам, связанным с заботой о здоровье — от советов по диетическому питанию до нейрохирургии, сложнейших операций шунтирования на сердце и трепанации черепа.

Фактически мы нашли больше информации, чем были в состоянии проштудировать.

Потом мы натолкнулись на материалы о медицинском центре Мэйфейров.

И все это обнаружилось здесь, в этом странном месте, существующем на стыке жестокости и мистики, и я осознал, каким грандиозным был проект Центра, каким многогранным, смелым и многообещающим.

Я увидел план больницы и лабораторий. Увидел списки врачей, перечень больничных отделений и исследовательских команд.

В довершении к этому Лоркин хранила статьи о Центре, которые публиковались в научных журналах.

И наконец мы нашли обширный материал посвященный самой Ровен — ее карьере, ее успехам в исследованиях, ее личным планам о развитии Центра, ее любимым проектам, ее взглядам, ее целям.

У нас просто не было возможности все это охватить.

Мы решили, что заберем системный блок с собой. Да у нас и не было выбора. Возьмем и диск Оберона.

Никаких следов трагедии не останется для любопытных глаз.

Ровен и Стирлинг первыми сошли с трапа, Ровен — в джинсах и простой белой кофточке, и Стирлинг — в твидовом костюме. Они тут же отреагировали на зрелище: три Талтоса. На самом деле Ровен, похоже, испытала безмолвный шок.

Я отдал Ровен системные блоки от двух компьютеров, которые она перепоручила ассистентам, пристроившим их в самолете. Лоркин взирала на все это с тем же непроницаемым выражением лица, что и Ровен, только черты ее были мягче, хотя, возможно, это было частью ее сладкой маски. Во время ожидания она хранила молчание и не изменила себе и теперь.

Миравелль плакала. Оберон, который снял бандану и привел в порядок волосы, выглядел более чем красивым, и снизошел до того, чтобы кивнуть Ровен.

Потом Ровен сказала Моне:

— Где тела?

Из самолета, как по сигналу, вышел экипаж, состоявший из мужчин в белых брюках и халатах, вниз по металлическим ступеням. Они несли нечто, смахивавшее на гигантский спальный мешок. У них были еще приспособления, которые я не смог опознать и не могу описать.

Мы вернулись к морозильной камере.

За все это время Лоркин не выказывала признаков сопротивления, а Квинн держал ее крепко, но она не спускала своих огромных красивых глаз с Ровен, только время от времени, вроде как случайно, взглядывала на Оберона, который не переставал глазеть на нее с откровенной злобой.

Ровен осторожно вошла в камеру, как и я до этого. Она быстро осмотрела тела. Дотронулась до нитей струящегося вещества на полу. Рассмотрела обесцветившиеся пятна на коже. Ее руки коснулись голов. В заключении она отстранилась и позволила команде делать то, что они должны были делать: разместить тела в самолете.

Она взглянула на Мону.

— Они мертвы, — сказала она. — Они умерли давно. Скорее всего, сразу после того, как легли здесь вместе.

— Может быть, и нет! — отчаянно сказала Мона. — Может быть, они способны переносить температуры, которые мы не можем.

В своем украшенном перьями платье она выглядела ослабшей и измотанной, ее рот кривился.

— Их больше нет, — сказала Ровен. Ее голос не был жестоким. Он был торжественным. Она боролась с собственными слезами, и я это знал.