Энн Райс – Гимн крови (страница 37)

Мона расхохоталась, как и Долли Джин, которая так тряслась от смеха, что ее левый кулачок с силой стукнул по столу. Она чуть не подавилась. В конечном счете, Мона нашла утешение в хихиканье. Михаэль жестом призвал их к тишине. Ровен терпеливо ждала.

Наконец, она продолжила, обратив на меня глаза, но потом отвела взгляд.

— И вот мы вошли туда. Я не видела более заброшенной трущобы. Плиты, устилавшие садовую дорожку, плавали в грязи, само строение утопало в строительном мусоре, а сорняки так разрослись, что напоминали пшеничные поля. И тут мы увидели классический коттедж, окрашенный свежей белой краской, и ухоженный сад. Коттедж окружала высокая изгородь, были и ворота, а также звонок, в который мы позвонили, взойдя на крыльцо. Нам открыла высокая босая женщина, за ее спиной мерцал свет коридора. Это была Меррик Мэйфейр. Она знала кто мы. Это пугало. Она похвалила мой медицинский центр и поблагодарила Лорен за то, что та когда-то навещала Великую Нананну, когда та была еще полна сил. Она держала себя с нами очень мило, но не предлагала войти. Она заявила, что с ней все в порядке. Что она никуда не исчезала, а просто полюбила уединение. Я пыталась хорошенько разглядеть ее, но на меня словно нашло наваждение. Я зачарованно прислушивалась к тембру ее голоса, любовалась манерой двигаться — но все это воздвигало между нами стену. Однако опасность исходила не от ее холодного достоинства, как это могло бы быть со смертной женщиной. Дело было в ее голосе — музыкальном и сильном. Сама она будто пряталась в нем.

— Разумеется, Лорен убедила свой неподражаемо банальный ум, что все в порядке. Жалкая идиотка. Она набросилась на Таламаску, которую она предложила "вывести за черту Луизианы". Затем она разразилась обвинительной речью, перечисляя бесконечный перечень их юридических компаний в Нью-Йорке и Лондоне, что, мол, управление этих контор настроено против нее, взять, к примеру, меня и Михаэля, заклеймила нас всех сектантским сборищем, не забыв упомянуть мою неадекватность, и стала настаивать на необходимости запереть Танте Оскар дома. Тогда я схватила ее и грубо встряхнула. Это вышло случайно. Я ни с кем так раньше не обращалась. Это было ужасно. Но когда она посмела задеть Танте Оскар, я вышла из себя. Просто вышла из себя. Я сказала ей, что если она только посмеет тронуть кого-нибудь из Мэйфейров, неважно цветных или белых, я ее убью. Думаю, у меня было что-то вроде временного помрачения рассудка. С какой стати она вообразила, что имеет право так поступать? Я отскочила от нее. Я испугалась, что… сделаю с ней что-нибудь еще более ужасное. На этом все и закончилось. С тех пор она держится от меня подальше.

— У меня было так много дел в Центре, что не представлялось возможным ночи напролет беседовать с Долли Джин о Кровавых Детях, о том, что они делали или не делали. И все же кое в чем я не смогла себе отказать — вместе с Долли Джин мы вновь наведались в квартиру Танте Оскар. Но они стали обсуждать "ходячих младенцев", зарождавшихся на болотах. Для меня было очевидным, что они имеют в виду именно детенышей Талтосов, и попытки ужаснувшихся Мэйфейров, живших на тех болотах, их уничтожить. Мне стало не по себе, и я ушла.

— И вот мы добрались почти до недавних событий. Неожиданно умирает любимая тетушка Квинна, мисс МакКуин, все ее обожали, а похороны заставили нас собраться вместе, но Мона была так слаба, что ее даже не поставили в известность. Похороны проходили в старом Новоорлеанском стиле, и вот, на скамье, в церкви Пресвятой Девы Марии, я увидела тебя, Квинн. И тебя, Лестат. А также эту высокую женщину с повязанным вокруг головы шарфом. Тут к ней подошел Стирлинг, который называл ее "Меррик", и я знала, наверняка знала, что она и была той самой женщиной, которую я уже видела, но теперь-то я не сомневалась, что на самом деле она — не человек. Только я не могла сосредоточиться на этой мысли.

— Был момент, когда она обернулась, подняла солнечные очки и посмотрела прямо мне в глаза. Я подумала — и что? Чем мне это грозит? Она улыбнулась, а я почувствовала сонливость и не могла больше сосредоточиться ни на чем другом, кроме того, что тетушка Куин умерла, а все другое рядом с этим не имеет значения.

— Я решила не смотреть на Квинна. Решила, что не буду думать о том, как изменился его голос, когда он говорил со мной по телефону — это волновало меня год назад, когда я впервые заметила в нем разительные перемены. В конце концов, я могла ошибаться. Да и что дает знание о подобных вещах? Ну и пусть белокурый парень, сидящий на скамье рядом с Квинном, похож на ангела. Разве могла я догадаться, когда встретила его всего лишь день или два спустя в гостиной Блэквуд Мэнор, что он "похитит" Мону и будет разговаривать, как гангстер? — у нее вырвался прелестный интимный смешок. — У меня был мой Медицинский центр — моя миссия в реальном мире. Тогда же я присутствовала на похоронной мессе и, закрыв глаза, принялась молиться. А потом Квинн вышел на кафедру и говорил такие хорошие слова о тетушке Куин, и с ним был маленький Томми Блэквуд. Ну разве тот, кто не жив, смог бы так себя вести?

— А мне нужно было возвращаться в Центр, к Моне, лежавшей в кровати, исколотой иглами, в бинтах и повязках, истерзавших ее кожу, и убеждать, что Квинн здоров, доволен и чувствует себя превосходно, к тому же подрос еще на четыре дюйма после длительной поездки по Европе. Что ее возлюбленный… — она снова остановилась, словно поток слов иссяк. Она смотрела перед собой в пустоту.

— От твоих историй нам нет никакой пользы, — сказала Мона жестко.

Я испытал шок.

Мона продолжала:

— Зачем ты рассказала нам все это? Не ты главная героиня произошедших событий! Ну хорошо, итак ты боролась за мою жизнь все эти годы. Вместе тебя это бы делал какой-нибудь другой доктор. И здесь ты выкапывала трупы Талтосов, и что?..

— Перестань, нет, — прошептала Ровен. — Ты говоришь о моих грехах, о моей дочери!

— Вот о чем идет речь! Я не могу! — закричала Мона. — Вот почему ты не могла поступить иначе! Но ты тут рассусоливаешь…

— Итак, ты тоже дала жизнь одному из них? — нежно спросил я Ровен. Я протянул через стол руку и накрыл ее ладонь своей. Ее рука оказалась холодной, но Ровен тут же сжала мои пальцы.

— Предатель! — сказала мне Мона.

— Бедная малышка, — сказала Долли Джин, которая была уже пьяной и задремала. — Нарожала этих ходячих детей, которые разорвали ей матку.

При этих словах Ровен затаила дыхание. Она убрала руку, а ее плечи сжались, как будто в попытке спрятаться в себя.

Михаэль был сильно встревожен, как и Стирлинг.

— Долли Джин, эта тема не обсуждается, — сказал Михаэль.

— Ровен, ты можешь продолжить? — попросил я. — Я понимаю все, что ты говоришь. Ты как раз объясняла, как и по какой причине ты готова хранить наш секрет.

— Верно, — сказал Квинн. — Ровен объяснила, почему она готова мириться с тем, что мы есть.

В глазах Михаэля отразилась сильнейшая боль, нечто глубоко личное, с чем он оказался почти один на один с собой.

— Да, это и есть правда, — сказал он вполголоса.

— Я родила двоих, — сказала Ровен. — Я дала волю злу двенадцать поколений спустя. Вот, что хочет услышать Мона. Вот секрет, которым мы можем с вами обменяться.

— О да! — саркастически вскричала Мона. — Продолжим выслушивать сагу о Ровен! Я желаю услышать о собственном ребенке! И человеке, который ее забрал.

— Сколько раз я должна говорить тебе, что не могу их найти. Я вновь и вновь предпринимала поиски.

Я рассердился на Мону. Мне пришлось глубоко вздохнуть. Я придвинулся к ней, вырвал ее из оберегающих объятий Квинна и повернул лицом к себе.

— Теперь послушай меня, — тихо сказал я. — Перестань оскорблять свою силу. Перестань забывать, что она у тебя есть. Не забывай о неизбежных ограничениях, когда ты с родными! Теперь у тебя есть такие возможности для поисков дочери, о которых Ровен и Михаэль не могли и мечтать! Мы с Квинном здесь, чтобы выяснить, кто такие Талтосы, потому что ты не могла нам толком рассказать о них! (Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами, в которых промелькнула тень ужаса). Как только мы спрашивали тебя о них, ты начинала заливаться слезами! На самом деле, за последние тридцать шесть часов ты рыдала больше, чем любой новорожденный вампир, с которым мне приходилось иметь дело! И это уже становится онтологическим, экзистенциональным эпистемологичеким интерпретационным занудством.

— Как ты смеешь высмеивать меня?! — прошипела она. Она сделала глубокий вдох, чтобы совладать с собой. — Отпусти меня сейчас же! Ты вообразил, что я буду подчиняться тебе в каждой мысли, слове и деле! Размечтался! Я не какая-то жалкая шлюшка, за которую ты меня держишь! Я была гордостью и наследницей всей семьи Мэйфейров! Я знаю, что значит самообладание и сила! И ты не выглядишь для меня, как ангел, и разрази меня гром, если я вижу в тебе хотя бы толику обаяния настоящего гангстера!

Я оторопел. И отпустил ее.

— Я сдаюсь, — сказал я с отвращением. — Ты просто наглая маленькая невежа! Делай, что хочешь.

Квинн схватил ее, развернул и заглянул ей в глаза.

— Пожалуйста, успокойся, — сказал. — Пусть Ровен говорит так, как ей удобнее. Если ты хочешь снова стать Моной Мэйфейр, нужно мириться с этим.