Энн Пэтчетт – Это история счастливого брака (страница 50)

Что подводит меня к разговору о моем первом браке – не счастливом, ради которого мы здесь собрались, а другом. Я бы с радостью не стала включать его в повествование, но никуда от него не деться. Вроде бы вот он – свадебный пир, а следовательно, конец истории, но мы еще даже толком не начали. На самом деле мы по-прежнему одни, в лесу, в окружении желтых мигающих глаз.

Мы с Деннисом познакомились в самом начале магистратуры. Я втрескалась в него и как-то раз пригласила к себе на завтрак. Поскольку мне не хотелось, чтобы выглядело, будто я зову его на свидание, я благоразумно позвала умную милую девушку по имени Джули, с которой тоже познакомилась в первый день занятий. С того завтрака они ушли вместе, и какое-то время были счастливой парой. Несколько месяцев спустя, когда их совместное счастье поиссякло, Деннис стал встречаться со мной. На втором курсе я переехала в его маленькую квартиру над гаражом. Благодаря двенадцати годам, проведенным в католической школе для девочек, и еще четырем – в колледже, где учились практически одни девушки, благодаря моей нервозности в вопросах, касавшихся мужчин и женщин, при вступлении в первые серьезные романтические отношения в жизни опыт у меня практически отсутствовал. Если бы это была дача показаний, я попросила бы занести в протокол, что очень плохо ориентировалась в ситуации, а все, что, как мне казалось, я знала, было катастрофически неверно. Скажем, Деннис виделся мне источником нескончаемых добродетелей, просто сам он был не способен их заметить. Я знала, что он веселый, умный и одаренный, хотя нередко выглядит этаким букой. Если я смогу показать ему самому, какой он замечательный, то открою его положительные качества и остальному миру. Его просто требовалось немного подлатать, и я была той, кто мог это сделать.

Можно было подумать, я родилась до Фрейда. Существовала, не имея даже зачаточных представлений о психологии, и под психологией я подразумеваю не терапию или анализ (то и другое сыграло важную роль в браке моих матери и отчима, но на детей эти услуги не распространялись), я говорю о простейших уровнях самосознания, которые можно нарастить, посмотрев выпуск «Шоу Опры» или прочтя пару статей в женских журналах. Есть женщины, которые хотят быть спасенными (прекрасный принц, белый конь), и женщины, которые спасают (Красавица, Чудовище). Если эти архетипы корнями уходят в сказочную страну, то можно с уверенностью сказать, что ничего нового я не открыла. Я думала, мужчины подобны домам: можно по дешевке купить один с потенциалом, отремонтировать – и ремонтировать на самом деле лучше, чем покупать дом в хорошем состоянии, поскольку в первом случае вы все можете переделать под себя. Короче говоря, я была идиоткой, впрочем, мне было всего двадцать два. Я была симпатичной и добродушной. Чем бы ни занималась, все делала в полную силу. Уже за одно это меня должны были ценить, однако дело обстояло иначе. Меня ни в грош не ставили.

Я не погрешу против истины, если скажу, что была несчастна с самого начала. Но способность ввязываться в несчастливые отношения была моим природным даром. Будь мне известно хоть что-нибудь об искусстве изящного расставания, я сделала бы множество людей, включая меня и Денниса, гораздо счастливее. Каждую неделю, каждый день, проведенный с ним, я усугубляла мою ошибку. Как я ни искала возможные выходы, не нашла ни одного. Опять же, будь у меня хотя бы мимолетный контакт, скажем, с последним выпуском «Космополитен», я бы поняла, что мир не рухнет, если я соберу вещи и уйду. Но Деннис казался таким грустным, а как я могу бросить того, кому грустно, тем более что его счастье – моя прямая обязанность.

Как-то раз летним вечером, когда мы гуляли у реки Айова, Деннис встал на колено, вынул кольцо с бриллиантом и попросил меня выйти за него. С тем же успехом он мог вынуть нож. Слово «нет» сорвалось с моих губ прежде, чем он успел договорить. И вот уже я стою на коленях, потрясенная всем тем, что только что произошло. Я могла бы войти в реку и утопиться. Я попросила у него прощения, и была искренна, но моя физиологическая реакция оказалась слишком явной, ничего уже было не изменить. Для нас обоих это оказалось сущей катастрофой, мы оба, каждый по своим причинам, смотрели в землю и дрожали. Мне было двадцать три, ему – тридцать. Мы никогда не говорили о женитьбе, а после этого случая уж и подавно. Я даже толком не взглянула на кольцо, на мгновение вспыхнувшее искрой и исчезнувшее вновь.

Прошло немало времени, мы по-прежнему жили вместе, еще несчастнее, чем прежде. Мы переехали в Нэшвилл, думая, что смена обстановки может пойти нам на пользу. Лучше не стало. Деннис не простил меня. И вот однажды вечером, после всех этих мучений, я наконец-то поняла, как исправить ситуацию. «Ладно, – сказала я. Мы сидели в гостиной. – Ладно. Давай покончим с этим». Он достал кольцо из комода и протянул мне.

Мы поженились в июне 1988-го. В день церемонии бесследно исчезли мои свадебные туфли. Клятвами мы обменивались на улице, и пчелы роились вокруг цветов в моих волосах. Свадебный торт от жары превратился в жижу, и, поскольку времени испечь новый не было, моя сестра заморозила пустые плошки, чтобы мы могли сфотографироваться так, будто что-то разрезаем. Когда мы выезжали из города, у машины полетел двигатель, и мы провели наш свадебный отпуск и все отложенные на него деньги в автосервисе в Пуласки, Теннесси – на родине ку-клукс-клана. Брак, продлившийся четырнадцать месяцев, стал самой настоящей катастрофой.

Мы переехали в Мидвилл, штат Пенсильвания, где поделили преподавательскую ставку в небольшом гуманитарном колледже. Поскольку мы никого там не знали, то могли вполне успешно изображать счастливую пару. Как ни странно, в то время я обратилась к школьным урокам домоводства. Решила, что буду поддерживать стабильность готовкой. Жарила и тушила курицу или рыбу с овощами и крахмалосодержащими (рис, картошка, паста) семь дней в неделю. Пекла десерты. Мы пили много-много молока. Я понятия не имела, что значит быть замужем, что значит быть женой, кроме того, что мне положено стряпать, стирать, убирать и гладить. Такая игра в домашний очаг. Теперь я понимаю, что Деннис, который бушевал, хлопал дверями и мог не разговаривать со мной целыми днями – мы в буквальном смысле по нескольку дней не обменивались ни единым словом, – был, наверное, напуган не меньше моего. Мы оба полагались на наши прошлые знания и были совершенно не в состоянии помочь друг другу. Следующим летом, измученные отсутствием прогресса в отношениях, мы разъехались по разным писательским колониям – летним лагерям для взрослых, – и там, проведя без него два месяца, я наконец увидела ярко-красную табличку «Выход», светившуюся в темноте.

Рискуя подать преждевременную надежду, сразу оговорюсь: эта табличка не вывела к счастью – там, за дверью меня ждала самая черная полоса несчастья, после которой тьма начала редеть.

– Напиши историю своего счастливого брака, – говорит Ники.

– Я пытаюсь, – отвечаю я.

Это случилось в начале августа, вечером моего первого дня в Яддо, артистической колонии в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк. После наступления темноты я проходила через одну из общих комнат, где разговаривали несколько женщин, а в углу сидел мужчина и что-то писал в блокноте. Следом за мной вошла еще одна женщина – вся в слезах. Она сказала, что, похоже, у нее выкидыш, и ей нужно, чтобы кто-то отвез ее в больницу. У кого-нибудь есть машина? Машина была у парня с блокнотом.

– Возможно, кому-то из нас тоже стоит поехать, – сказала я, предполагая, что, если все пойдет плохо, может потребоваться женское участие.

Остальные посмотрели на меня беспомощно, и, хотя я здесь никого не знала, сказала, что поеду я. Втроем мы сели в машину и отправились в госпиталь. Девушку тут же укатили, но мы успели пообещать, что дождемся ее. Сидели в приемном покое, позже – на скамейке во дворе; разговаривали и дымили до самого утра.

У Дэвида (так его звали) были впечатляющие познания в психологии. Он был на полтора года старше меня и уже дважды лежал в психиатрических клиниках. Провел немало часов с мозгоправом. А еще он был значительно умнее всех, кого я встречала до сих пор. Я толком не умела говорить о своих проблемах, возможно, поэтому у меня их было так много, но он задавал правильные вопросы, и времени для разговора у нас было предостаточно. К полуночи Дэвид уже услышал историю моего несчастливого брака – и в стихах, и в прозе. К трем часам ночи он осторожно предположил, что образ жизни, который я веду, с жизнью несовместим. Когда в районе шести утра появилась наша роженица, она была удивлена и тронута, обнаружив, что мы ее дождались. Она не потеряла ребенка, и с этой счастливой новостью мы отвезли ее обратно в Яддо отдыхать. Мы с Дэвидом проголодались, поэтому направились в закусочную позавтракать и просидели там до обеда. Нам все было не наговориться, поэтому, вернувшись в Яддо, мы проговорили до поздней ночи, после чего не могли уснуть до рассвета, и тогда Дэвид вновь зашел ко мне в комнату; на этот раз мы не разговаривали.

Не думаю, что мое детство или несчастливый брак могут послужить оправданием, и, будем честны, сокрушалась я не из-за собственной неверности, а из-за того, что утратила статус потерпевшей. Нельзя быть тем, кого попирают и угнетают, и одновременно тем, кто заводит интрижку, поэтому я решила держать все в секрете. Более двадцати лет спустя я думаю: дом был охвачен пламенем, и я выпрыгнула из окна, вместо того чтобы воспользоваться дверью. Теперь мне не кажется важным, как именно я выбралась наружу. Я была спасена.