Энн Маккефри – Поколение воинов (страница 5)

— Уважаемый мастер. — Лунзи склонила голову в формальном приветствии.

— Ничуть не изменились. — Глаза его снова блеснули, и Лунзи успела заметить, как дрогнули уголки рта. Его шутки были такими же редкими, как древняя фарфоровая чашечка, из которой он прихлебывал чай. Это не запись, это вообще не могло быть записью, если он заметил, что Лунзи не изменилась. Лунзи попыталась успокоить слишком громко стучавшее сердце. Интересно, что ему известно?

— Уважаемый мастер, мне необходимо…

— Продолжить ваше обучение, — закончил он.

Чтобы мастер перебил кого-то во время разговора… Это было еще более редкой вещью, чем его шутки. Одной из основ учения медитации была вежливость, умение выслушивать других без напряжения. Неужели это тоже в прошлом, как и весь ее мир? Никогда не торопиться, никогда не ждать — вот что было первое, что она запомнила. Это казалось странным, ведь врачам часто приходится спешить, чтобы спасти жизнь, или ждать, чтобы точно установить, что именно произошло… Его лицо стало важным, неподвижным, словно камень, — лицо человека, который никогда не спешит и никогда не ждет.

— Время пришло, — сказал он. Это была часть другой ритуальной фразы, закончить ее Лунзи не успела, так как он продолжал говорить: — Четвертый уровень, начните с Очищения Камня.

Экран погас, оставив Лунзи несколько смущенной и в то же время успокоенной. Она вернулась к столу регистрации, чтобы выяснить, сильно ли изменилось расположение секций и коридоров стандартного медицинского сектора со времен ее последнего приезда.

Расположение действительно изменилось, ей дали маячок, чириканьем отмечавший правильное направление. Прежней осталась лишь дверь в хирургическое отделение, холодного зеленого цвета, и красная полоса, предупреждавшая о карантине. Ей встречались небольшие группы врачей в белых и зеленых халатах, что-то оживленно обсуждавших. Лунзи проводила их взглядом, думая о том, сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя среди коллег как дома. В нишах стен стояли терминалы, обеспечивающие допуск к медицинским архивам. Ей захотелось выяснить, действительно ли все данные о колонии клонов были уничтожены. Нет, лучше сделать это позднее, когда она немного успокоится.

Четвертый уровень. Из последнего лифта она вышла, слегка задыхаясь от волнения, и увидела деревянную дверь из настоящих широких досок абрикосового цвета. Казалось, дверь слегка светится. Лунзи глубоко вдохнула, чувствуя, что успокаивается, и поклонилась. Дверь распахнулась, одетый в коричневое послушник поклонился, приветствуя ее, и закрыл дверь. Снова поклонившись, он взял сумку Лунзи и пошел к спальням.

Здесь все было так же, как на десятке других станций. Слева, над маленьким, неправильной формы бассейном, возвышался камень, словно небольшая скала высотой в половину ее роста. Он словно притягивал внимание входящих в павильон.

«Очищение Камня» было одним из самых простых упражнений и в то же время основой многого. Забыть обо всех заботах, видеть только камень, просто Камень… освободиться от страхов, желаний, фантазий. Слово «камень» слилось для нее со всем, что причиняло боль, например с таинственными теками, ставившими в тупик всех, кто пытался понять их. Она была спокойна, и все, что тревожило ее, уходило прочь. Мысли возвращались, Лунзи снова и снова смывала их с поверхности камня. Этот камень красив, у него есть свое прошлое и будущее, свое настоящее. Она смотрела на него, не пытаясь вспомнить блеск слюды или прозрачность кварца. Не нужно вспоминать — вот он, перед глазами, такой же реальный, как она, — то, о чем стоит узнать как можно больше.

Ее руки касались поверхности камня, изучая каждую вмятинку. Она наклонилась, чтобы ощутить его запах, запах камня, который невозможно описать, сплетающийся с запахом воды и других камней. Она почувствовала, что пахнет еще чем-то, почти неуловимо, но постаралась забыть обо всем, кроме запаха камня.

Он был здесь, она почувствовала его присутствие. Мастер, имя которого никто не называл здесь, где имя не значило ничего, а суть — все. Почувствовав его присутствие, Лунзи поняла, что он уже давно здесь, но как давно, она не знала, да это и не имело значения. Имел значение лишь самоконтроль, способность появляться и исчезать по собственному желанию. Она услышала всплеск воды и поняла, что фонтан иссяк. Она поклонилась камню — впервые за многие годы ей стало легко (ведь даже во время холодного сна она не была настолько свободной от забот) — и пошла по дорожке. Мысли двигались неторопливо, словно рыбы в бассейне. Часть из них словно поднялась на поверхность, став удивительно ясными, другие застыли неподвижно, смутные силуэты в глубине.

Это место стало центром ее мира — центром мира каждого мастера, и в то же время не могло быть центром чего-либо еще. В присутствии мастера нет места смущению или замешательству. Она села за маленький столик напротив мастера, не беспокоясь больше о том, что ее рабочий комбинезон плохо сочетается с его безукоризненно белым одеянием. На этот раз его пояс украшали зеленые, пурпурные, голубые завитки и даже ярко-желтая нить. Ее взгляд скользнул по этой нити и вернулся к рукам, бережно касавшимся тонких, как лепестки, чашек, одну из которых мастер предложил ей. В царившем в павильоне полусвете чашка, казалось, светилась. Лунзи ощутила тепло чая сквозь тонкие стенки, вдохнула его запах.

Мастер поднял чашку и сделал маленький глоток, Лунзи — тоже. Не было сказано ни слова — в них не было нужды. Они делили тишину, чай, маленький бассейн, в котором звенела вода.

Могло показаться, что этот мир слишком сильно отличается от того, который Лунзи только что оставила, но на это не стоило отвлекаться… Что непременно нуждалось в определении и оценке, так это красота. Пока она созерцала зеркального карпа и прихлебывала чай, появился послушник и высыпал в воду горсть крошек. Карп всплыл, шевеля плавниками, и плеск нарушил равномерное журчание фонтана. Послушник удалился.

Голос мастера был чуть громче, чем журчание фонтана.

— Думаю, что в одном вопросе мы сойдемся во мнениях. Когда человеку нечего назвать своим, ему нечего терять и не о чем печалиться.

Лунзи вздрогнула: неужели это отказ? У мастера никогда не было детей, и они уже говорили об этом.

— Я говорю не о вашей дочери. Материнские чувства вне нашей компетенции… Но потерянные годы вы называете своими, хотя время никому не подвластно и никто не может считать своим даже мгновение…

Ее сердце снова билось ровно, она почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Уважаемый мастер… я смущена…

Безопаснее было сказать, что она чувствует это, чем что она так думает. Многие философские системы легли в основу этого учения, и владевший сократическим методом мастер мог проследить неубедительный довод до самого его истока… Она осмелилась взглянуть на него: в глазах мастера не было насмешки. Пока.

— Смущение? Неужели вы верите, что время может принадлежать вам?

— Нет, но…

Она попыталась привести в порядок свои мысли. Она не видела мастера много лет… что он знает о том, что с ней произошло? Сможет ли он помочь, если она не станет рассказывать обо всем? Когда она была послушницей, ее учили запоминать и связывать между собой различные события. Но уже через несколько минут она поняла, что спокойно и бесстрастно пересказывает все свои приключения, словно это произошло с кем-то другим.

Мастер слушал ее не прерывая. Когда Лунзи закончила рассказ, он кивнул:

— Я понимаю ваше смущение, мастер Лунзи. Вы были согнуты до предела. Но гибкий тростник не ломается.

Это было одобрение, и даже оценка. Несмотря на приятное тепло, разлившееся по телу, вызванное привычным упражнением, Лунзи чувствовала себя неуютно. Наставник должен был сказать, что она не может больше считаться мастером.

— Наши тренировки не учитывали особого напряжения повторной временной дезориентации, пока вы не предложили эту проблему нашему вниманию. Мы должны были предвидеть подобную ситуацию, но… — Он пожал плечами. — Мы не боги, которые знают все, что еще не случилось. Вы могли бы многому научить нас, пока мы проводим курс переподготовки.

— Я живу, чтобы учиться, уважаемый мастер, — проговорила Лунзи с легким поклоном.

— Мы учимся всю жизнь, мы живем, чтобы учиться.

Лунзи почувствовала легкое прикосновение к своей голове, жест одобрения. Когда она снова подняла глаза, мастера уже не было, она осталась одна в павильоне, одна со своими мыслями.

Переподготовка оказалась одновременно и страшнее, и легче, чем думала Лунзи. Ее койка в спальне после Иреты казалась даже удобной, а против простой пищи она никогда не возражала. Но прошло слишком много времени с тех пор, как она последний раз выполняла все эти упражнения, и первое время она чувствовала себя усталой и разбитой.

Каждый инструктор был воплощенным совершенством; они постоянно напоминали ей о том, что существует лишь один способ правильно выполнить финт, блок или удар. Только один верный способ сидеть, стоять на коленях и сохранять равновесие. Она никогда не была сильна в боевом искусстве, считая его плохо совместимым с долгом целителя, но никогда эти упражнения не давались ей с таким трудом. В конце концов, одна из инструкторов велела ей отдохнуть и сама села рядом.