Энн Леки – Слуги меча (страница 52)

— Я не могу принести тебе справедливость, Кветер. Однако я в состоянии привести тебя лично к районному магистрату, чтобы ты смогла объяснить ей, почему сделала то, что сделала. Это не изменит ситуации для тебя. Но ты знала с той минуты, когда Раугхд Денчи сказала тебе, чего она хочет, что другого конца у этой истории не будет, по крайней мере для тебя. Дочь семейства была слишком убеждена в своей ловкости, чтобы осознать, к чему это приведет.

— И что хорошего из этого выйдет, радчааи? — спросила Кветер с вызовом. — Разве ты не знаешь, что мы непорядочны и лживы? Обидчивы там, где должны быть покорны и благодарны? Что тот разум, который у нас, суеверных дикарей, имеется, — лишь простое коварство? Очевидно, что я буду лгать. Я могу даже воспроизвести ложь, что ты для меня состряпала, потому что ты ненавидишь дочь семейства. А меня — в особенности. Во время забастовок… Твоя любимица-самиренд рассказывала тебе о забастовках? — Я кивнула в знак подтверждения. — А она рассказала тебе, как она и ее родственники прекрасно образовывали нас, открыли нам глаза на несправедливость, от которой мы страдали, обучили, как организоваться, и убедили действовать? Потому что мы просто не могли сделать все это сами.

— Она сама, — сказала я, — впоследствии подверглась перевоспитанию и в результате не может говорить об этом прямо. Но гражданин Фосиф рассказала мне эту историю в таких выражениях.

— Неужели? — ответила Кветер, и это не было вопросом. — А она сказала тебе, что моя мать умерла во время этих забастовок? Но нет, она говорила о том, как добра она к нам и какой была кроткой, не приведя туда солдат, чтобы перестрелять всех нас, когда мы там сидели.

Кветер было не больше десяти, когда это случилось.

— Я не могу обещать, что районный магистрат выслушает тебя, — сказала я. — Я могу лишь предоставить тебе возможность говорить.

— И что потом? — спросила дедушка. — Что потом, солдат? С тех пор как я был ребенком, меня учили прощать и забывать, но трудно забыть такое: утрату родителей, детей и внуков. — Выражение ее лица, полного решимости, не изменилось, но голос чуть дрогнул на последних словах. — И все мы — всего лишь люди. Мы можем лишь прощать столь многое.

— Что касается меня, — ответила я, — то я нахожу прощение переоцененным. Бывают времена и места, когда оно уместно. Но не в том случае, когда требование простить используется для того, чтобы держать вас на месте. С помощью Кветер я могу удалить Раугхд отсюда навсегда. Я попытаюсь сделать больше, если смогу.

— В самом деле? — спросила другая особа за столом, до сих пор хранившая молчание. — Честную оплату? Ты можешь это сделать, солдат?

— Вообще оплату! — добавила Кветер. — Приличную еду, за которую не надо лезть в долги.

— Священника, — предложил кто-то. — Священника для нас и священника для Непокорных, есть такие в следующем поместье.

— Их называют учителями, — сказала дедушка. — Не священниками. Сколько раз я говорил это? — И Непокорный было оскорблением. Но прежде чем я это сказала, дедушка обратилась ко мне: — Ты не сможешь сдержать таких обещаний. Ты не способна уберечь Кветер от опасностей.

— Вот почему я не даю обещаний, — ответила я, — а для Кветер эта история может кончиться лучше, чем мы предполагаем. Я сделаю, что в моих силах, даже если это не так много.

— Хорошо, — сказала дедушка, помолчав. — Хорошо. Думаю, нам следует накормить тебя ужином, радчааи.

— Если вы будете столь добры, дедушка, — ответила я.

Глава 17

Кветер и я отправились к дому Фосиф до восхода солнца, пока воздух был еще сырым и пах влажной почвой. Кветер шагала размашисто, нетерпеливо, выпрямив спину, скрестив руки, постоянно убегая вперед, а затем останавливаясь и поджидая, когда я догоню, словно ей не терпелось добраться до места назначения, а я неосмотрительно ее задерживала. Поля, горы лежали в тени и тишине. Кветер была не в настроении разговаривать. Сделав вдох, я запела на языке, которого здесь, по моему убеждению, никто не понимал.

Память — это горизонт событий, То, что в ней поймано, ушло, но всегда там.

Эту песню пели солдаты подразделения Бо лейтенанта Тайзэрвэт в солдатской кают-компании. «О дерево!» Бо Девять напевала ее прямо сейчас, над нами, на базе.

— Что ж, эта убежала, — сказала Кветер на метр впереди меня на дороге, не оборачиваясь.

— И убежит опять, — ответила я.

Она остановилась, поджидая, пока я догоню. По-прежнему не поворачивая головы.

— Ты, конечно, лгала, — сказала она и пошла дальше. — Ты не позволишь мне говорить с районным магистратом, и никто не поверит тому, что я скажу. Но ты не привела к дому солдат, я думаю, это уже что-то. Тем не менее никто не поверит тому, что я скажу. И меня пропустят через службу безопасности или убьют, да в этом и разницы-то никакой нет, но мой брат по-прежнему будет здесь. И Раугхд — тоже. — Она плюнула, произнеся это имя. — Ты его заберешь?

— Кого? — Этот вопрос застал меня врасплох, поэтому я даже не поняла его. — Твоего брата? — Мы по-прежнему говорили на дельсиге.

— Да! — с нетерпением, продолжая злиться, отозвалась она. — Моего брата.

— Не понимаю. — Небо побледнело и прояснилось, но там, где мы шли, еще царил полумрак. — Ты боишься, что я это сделаю, или ты этого хочешь? — Она не ответила. — Я солдат, Кветер, я живу на военном корабле. У меня нет ни времени, ни средств, чтобы заботиться о детях, даже о подросших.

Кветер издала раздраженный вопль.

— Неужели у тебя нет где-нибудь квартиры и слуг? Неужели у тебя нет личной прислуги? Неужели у тебя нет дюжин людей, заботящихся обо всех твоих нуждах, готовящих тебе чай, поправляющих тебе воротник и устилающих цветами твой путь? Наверняка там есть место для еще одного.

— А твой брат этого хочет? — Ответа не последовало, и через несколько мгновений я продолжила: — А твой дедушка не станет горевать, потеряв вас обоих?

Тогда она внезапно остановилась и повернулась лицом ко мне.

— Ты думаешь, что знаешь о нас, но ты ничего не понимаешь.

Я хотела было сказать ей, что это она не понимает. Что я не несу ответственности за каждого страдающего ребенка на этой планете. Что все это — не моя вина. Взволнованная, она стояла, насупившись, в ожидании моего ответа.

— Ты осуждаешь своего брата? За то, что не боролся упорнее, за то, что загнал тебя в такое положение?

— О! — воскликнула она. — Конечно! Это не имеет никакого отношения к тому факту, что это ваша цивилизованная личность привезла сюда вниз Раугхд Денчи. Ты достаточно знала о дочери семейства, чтобы осознавать, что произошло, ты достаточно знала о ней, чтобы осознавать, что она с нами делает. Но это было для тебя недостаточно серьезно, пока неких радчааи чуть не убили. И тебе не о чем будет беспокоиться, как только ты уедешь, а дочь семейства и ее мать по-прежнему останутся здесь.

— Не я причина этому, Кветер. И я не могу исправить каждую обнаруженную мною несправедливость, как бы ни хотела этого.

— Нет, разумеется, не можешь. — В ее голосе звучало жгучее презрение. — Ты в состоянии исправить лишь то, что действительно причиняет тебе неудобства. — Она повернулась и пошла дальше.

Если бы я была склонна к сквернословию, то сейчас бы выругалась.

— Сколько лет твоему брату?

— Шестнадцать, — сказала она. В ее голос вернулся сарказм. — Ты могла бы спасти его из этого ужасного места и привезти в подлинную цивилизацию.

— Кветер, у меня есть лишь мой корабль и кое-какое временное жилье на базе Атхоек. У меня есть солдаты, и они заботятся о моих нуждах и даже готовят мне чай, но у меня нет личной прислуги. И твоя мысль о цветах очаровательна, но беспорядок был бы страшный. В моем хозяйстве нет места для твоего брата. Но я спрошу его, хочет ли он уехать отсюда, и, если это так, я сделаю для него все, что смогу.

— Не сделаешь. — Заговорив, она не повернулась и продолжала идти. — Да ты хоть знаешь, — сказала она, и по ее голосу я поняла, что она вот-вот расплачется, — да можешь ли ты представить себе, что значит понимать: что бы ты ни делала, это ничего не изменит? Что бы ты ни делала, это не защитит людей, которых ты любишь! Что все, что ты в состоянии сделать, — совершенно бесполезно!

Я могла.

— И тем не менее ты это делаешь, как бы то ни было.

— Как суеверный дикарь. — Теперь она уже плакала. — Что бы я ни делала, это ничего не изменит. Но я заставлю тебя смотреть на это. Я заставлю тебя увидеть, что ты сделала, и после этого до конца жизни, если ты отвернешься, если когда-либо заявишь, что поступаешь справедливо или правильно, тебе придется откровенно лгать себе.

— Уважаемая Кветер, — сказала я, — ты такая идеалистка и так молода, что и понятия не имеешь, как легко людям обманывать самих себя. — К этой минуте вершины гор осветились и мы оказались уже почти у горного хребта.

— Я все равно это сделаю.

— Конечно, — согласилась я, и остаток пути мы прошли в молчании.

Сначала мы остановились у меньшего дома. Кветер отказалась и от чая, и от еды и стояла у двери, по-прежнему сложив руки на груди.

— В главном здании еще никто не проснулся, — сказала я ей. — Если извинишь меня на минуту, я бы хотела одеться и кое-что сделать, а затем мы сможем подойти к дому и подождать магистрата. — Она подняла локоть и плечо, показывая, что ей безразлично, буду я что-то делать или нет.