Энн Грэнджер – Исповедь приговоренного (страница 4)

А я олицетворял святочного духа прошлых лет и духа будущих Святок, ведь я рассказывал о старом убийстве и скорой казни.

Начальник тюрьмы внимательно выслушал меня, а затем прочел показания Миллса. Потом положил их на стол и тяжело вздохнул.

– Дорогой мой, – сказал он, – похоже, вечер у вас выдался трудный. Хотите бренди?

– Вы очень добры, но я вынужден отказаться. Я и так поздно попаду домой; не хватало еще, чтобы от меня пахло бренди! – сокрушенно ответил я.

Начальник тюрьмы расплылся в улыбке.

– Послушайте, инспектор Росс. Вы совершенно правильно поступили, что поставили меня в известность. Но сейчас настоятельно прошу вас ехать домой, к жене, к остывшему ужину. А потом ложитесь спать и выкиньте все из головы. Откровенно говоря, здесь ничего не поделаешь.

– Утром Миллса необходимо еще раз допросить, – возразил я. – И под надежной охраной отвезти в Патни, чтобы он помог нам найти тот дом…

Начальник тюрьмы взмахнул холеной рукой:

– Дорогой мой, никакого дома нет! И никакого убийства он в окно не видел. Как там говорил добрый доктор Джонсон? Когда человек знает, что через две недели его повесят, у него чудесным образом обостряется ум. Похоже, у мистера Миллса разыгралась фантазия.

Я протестующе кашлянул.

Начальник тюрьмы покачал головой:

– Послушайте, Росс, заключенного Миллса повесят завтра утром. Возможно, он в самом деле неплохо держится и скрывает страх. Но последний миг близок, и все его чувства обострились. Он готов на что угодно, лишь бы отсрочить ужасное событие. Выиграть несколько часов, несколько дней… Даже такая малость для человека в его положении существенна… Допустим, – продолжал он, – Миллс сделал свое признание не в камере смертников, а на свободе, когда еще не был запятнан преступлением. Допустим, шестнадцать лет назад он пошел в ближайший полицейский участок и сообщил обо всем, что, по его словам, видел в Патни. Надеюсь, вы со мной согласитесь: даже в том случае любой полицейский первым делом постарался бы понять, что за человек выдвигает такое необычное и серьезное обвинение. Хорошая ли у него репутация? Пользуется ли он уважением в своих кругах? В трезвом ли он уме? Способен ли он на опрометчивые поступки? И только если представитель закона придет к выводу, что верить такому свидетелю можно, что он не пьян, не безумен и никому не хочет отомстить, – только в таком случае полиция бросит на расследование дела значительные силы и средства. Разве я не прав?

– Вы правы, – нехотя согласился я.

– Итак, как же вы сами сегодня ответили бы на мои вопросы о личности Миллса? Достоин ли он доверия?

– Ваши доводы весомы, сэр, – ответил я. – Скорее всего, я бы тоже не спешил верить ему на слово. Но я не могу не обращать внимания на слова любых свидетелей, которые сообщают об убийстве.

– А я не могу беспокоить министра внутренних дел в такое время с вашим делом! – Начальник тюрьмы помахал передо мной показаниями Миллса. – Перед нами домыслы отчаявшегося человека. Инспектор Росс, ваша добросовестность делает вам честь. Но я привык иметь дело с людьми, которым вынесли смертный приговор. Поверьте, все они боятся. Они похожи на утопающих, которые барахтаются в воде и хватаются за любые обломки, лишь бы остаться на поверхности и не умереть. Поверьте, мой дорогой Росс, это так, и расследовать здесь нечего.

Наверное, начальник тюрьмы понял, что его доводы меня не убедили. Он наклонился вперед и серьезно продолжал:

– Миллс умный малый. За последние несколько недель я успел немного узнать его. У него любопытный характер; можно подумать, что он последний, кто очутился в таком положении. Вы, Росс, тоже узнали его за время следствия и суда. Но вот что главное… – Начальник поднял палец. – Он тоже успел узнать вас!

Так оно и было. Я почувствовал, что заливаюсь краской. Начальник развалился в кресле и продолжал, размахивая правой рукой, как фокусник:

– «Росс парень добросовестный, – внушает себе Миллс, сидя в камере смертников. – Если я поделюсь с ним своей выдумкой, постаравшись все изложить как можно правдоподобнее, он почувствует себя обязанным что-нибудь сделать и поможет отсрочить мою казнь». И он оказался прав. Вы начали действовать. Принесли его показания мне. Я, в свою очередь, тоже выполнил свой долг и прочел их. Разве не так?

Я чувствовал, что лицо у меня уже пылает, и надеялся, что начальник припишет это теплу от очага. Но он, конечно, знает, что прав. Многие умные воры или убийцы пытаются нащупать в своих следователях слабую струнку, на которой можно сыграть. Моя уверенность быстро таяла. Мне уже казалось, что я позволил себя одурачить. Не нужно было верить Миллсу. Конечно, он всеми силами хочет отсрочить завтрашнее ужасное событие.

– Извините, что побеспокоил вас, сэр, – неловко выговорил я.

– Что вы, что вы, мой дорогой инспектор, вы поступили правильно. Ваша совесть может быть спокойна.

В кабинете воцарилась тишина, лишь огонь потрескивал в камине. На румяном лице начальника тюрьмы отразилась борьба противоречивых чувств. Он снова посмотрел на признание, которое держал в руке.

Возможно, совесть его не мучила, зато беспокоило собственное будущее. В конце концов, он только что произнес великолепную речь, в которой приказывал стражу порядка не обращать внимания на сообщение об убийстве. А что, если это важное решение в будущем еще аукнется ему?

Он продолжил примирительным тоном:

– По здравом размышлении мне кажется, что я должен что-то предпринять в связи с тем, что вы сообщили. Вот как я поступлю. Утром напишу депешу министру внутренних дел, приложу этот документ и пошлю его с курьером, приказав передать депешу лично в руки. Тогда мы с вами можем считать, что сделали все, что от нас зависело, и забудем об этом деле.

«А министр внутренних дел прикажет сдать признание в архив или бросит его в огонь», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Скоро появятся и другие дела; министр забудет об убийстве шестнадцатилетней давности. И даже если он решит дать делу ход, будет поздно, ведь Миллса к тому времени уже повесят.

Я снова поблагодарил начальника тюрьмы за то, что он меня выслушал, и встал, собираясь уходить. На пороге я развернулся и спросил:

– Насколько я понимаю, казнь будет проводить Колкрафт?

Мне показалось, что начальник тюрьмы смутился; стараясь не смотреть на меня, он ответил:

– Да-да, Колкрафт. Он палач в Ньюгейтской тюрьме.

– Он плохо делает свое дело, то ли в силу неспособности, то ли умышленно, – сказал я. – Его надо уволить. Таково мое личное мнение.

– Он скоро выйдет в отставку, – сухо ответил начальник, – но он много лет прослужил у нас, а прежде в других тюрьмах. Не забывайте, он выполняет работу, за которую по своему желанию возьмутся немногие. Вы, Уильям Колкрафт и я – все мы по-своему служим правосудию в нашей стране. И наши личные мнения тут ни при чем. Долг! Вот что нами руководит. Спокойной ночи, инспектор Росс.

Когда дворецкий закрывал за мной входную дверь, я услышал из столовой мужской смех. Начальник тюрьмы вернулся к своим гостям и, наверное, уже забыл о Миллсе.

Я медленно направился домой, все еще думая, что мне делать. Оставить все как есть? В конце концов, я выполнил просьбу Миллса и доложил обо всем начальству. Я обещал, что не оставлю его просьбу – и не оставлю, даже если мои действия будут запоздалыми. Что еще? Доложить напрямую начальнику полиции? В полиции существует своя иерархия – я не могу ее нарушить. Значит, придется побеспокоить суперинтендента Данна, который сейчас наверняка дома, в Кемдене, и попросить его, в свою очередь, через голову его непосредственного начальства побеспокоить комиссара Столичной полиции.

На то, чтобы попасть к Данну домой, уйдет много времени, даже если я возьму кеб. Данн честный человек и хороший полицейский, но он вспыльчив; кроме того, он привык соблюдать субординацию и уважать старших по званию. Придется сообщить ему, что начальник Ньюгейтской тюрьмы обещал утром написать министру внутренних дел. Услышав это, Данн встревожится. Он также не захочет беспокоить комиссара Столичной полиции сэра Ричарда Мейна. Сэр Ричард – выдающийся человек, но всем известно, что у него не слишком хорошие отношения с министерством внутренних дел. Все из-за недоразумения при расследовании клеркенуэллских взрывов, за которыми стоял Баррет, тот самый, кого последним казнили публично, на глазах у ликующей толпы; во время его казни Миллс слышал крики в своей камере. Короче говоря, мне не нужно было ехать к Данну, чтобы узнать, что суперинтендент с таким же успехом передаст дело сэру Ричарду, как и лично постучит в дверь министра.

Я не мог сделать больше того, что уже сделал. И потом, вполне возможно, я, что называется, попал пальцем в небо: Миллс рассказал мне сказку о нераскрытом убийстве, чтобы отсрочить собственную заслуженную казнь.

– Да, – сказал я вслух, – вот именно!

Мой голос гулко прозвучал на пустынной улице. Я дошел до набережной и зашагал вдоль реки. Путь мой лежал мимо арок, поддерживавших кирпичные своды вокзала Ватерлоо. Наступил час прилива; в нескольких шагах от меня вода плескала в каменную облицовку. Идущий от Темзы пряный, резкий запах не перебивал даже запах дыма с вокзала. Кругом никого не было видно, и я не ожидал, что на мои слова ответят. И все же я уловил тихий звук, доносившийся из-под одной арки. Голос был женский, в этом я не сомневался. Слов я не разобрал, их произнесли слишком тихо, и, насколько я понял, говорившая обращалась не ко мне. Значит, это не работающая на набережной проститутка, которая приняла меня за клиента. Там кто-то прячется.