Энн Бёрджесс – Желание убивать. Как мыслят и действуют самые жестокие люди (страница 22)

На ответы я не рассчитывала и, разумеется, не получила их. Но было важно довести эти вопросы до сознания слушателей. Мне нужно было, чтобы эти агенты оказались лицом к лицу со своими стереотипами, какими бы эти стереотипы ни были. Поэтому я некоторое время перебирала бумаги, делая вид, что ищу какой-то конкретный документ, а потом снова обратилась к аудитории.

— Именно об этом мы сегодня и поговорим, — сказала я, нарушив напряженную тишину. — О виктимологии в случаях, когда жертва осталась в живых. Мы рассмотрим пример с серией изнасилований в катакомбах филадельфийского Пригородного вокзала. Давайте начнем с общего обзора, а потом перейдем к деталям. Жертвой в данном случае является женщина по имени Полин.

Полин подверглась нападению в июньский день 1976 года, когда она делала пересадку на Пригородном вокзале. Женщина последней выходила из вагона метро, когда внезапно ее резко потянули назад. Подумав, что ее сумочку зажало дверями вагона, она оглянулась, и тут чья-то рука в перчатке накрыла ее рот. Одновременно с этим ее крепко обхватили за талию. Полин попыталась закричать, но ничего не получилось. Она попыталась отбиться, но ее держали слишком крепко. Сновавшие вокруг пассажиры делали вид, что ничего не видят, — эффект свидетеля[21] проявился в полную силу. Ощущавшую свою абсолютную беспомощность Полин протащили через заполненную людьми платформу, а затем вытолкнули на лестницу, ведущую в подвалы вокзала.

Там было темно, и потерявшая ориентацию Полин едва стояла на ногах. Продолжая крепко зажимать ей рот ладонью, другой рукой преступник сорвал с нее трусики. Затем он повалил ее на грубый цементный пол, несколько раз ударил по лицу и изнасиловал. Все это время сверху раздавался грохот прибывающих и отъезжающих поездов.

Меня привлекли к этому делу сразу же. Благодаря моим исследованиям по теме изнасилования во второй половине 1970-х годов я уже принадлежала к числу немногочисленных экспертов, чьи показания как минимум принимались к сведению судом. В данном случае адвокат Полин договорился, что я проведу судебно-психиатрическую экспертизу для оценки влияния этого инцидента на жизнь его доверительницы. Для начала мы с Полин побеседовали на общие темы и обсудили ее образование и интересы, чтобы я могла составить представление о ее темпераменте и характере. Затем я попросила женщину рассказать о нападении. Плотно сжав колени и слегка раскачиваясь, Полин начала свой рассказ. Она описала холодный пол подземелья, отблески битого стекла и запах чего-то, похожего на уксус. По ее словам, она все еще ощущала его. При любом воспоминании о том дне этот мерзкий запах сразу ударял ей в голову.

Было заметно, что эти всплывающие в сознании воспоминания все больше и больше заставляют Полин нервничать, и я сменила тему, спросив, как ей живется после нападения. Она ответила, что стала нелюдимой, отдалилась даже от родных и ближайших друзей и к тому же почти не ела и не спала. Стоило ей сомкнуть глаза, как она видела ту руку в перчатке, накрывшую ее рот. Она боялась оставаться в одиночестве, но в то же время чувствовала себя чужой в компании других людей. Резкие звуки, вроде звона кастрюль на кухне или скрипа дверных петель, напоминали ей о грохоте поездов, под который ее насиловали. Воспоминания не оставляли ее. Она сказала, что некоторые запомнившиеся детали периодически захлестывают ее сознание беспорядочным калейдоскопом форм, цветов и звуков. Чтобы жить дальше, ей требовалось упорядочить свои воспоминания. Нужно было разобраться в том, что произошло, и вернуть контроль над собой. Но одновременно Полин ненавидела возвращаться туда, к тем звукам и образам и к этому отвратительному, тошнотворному запаху.

— Дело вот в чем, — сказала я курсантам. — Обычно жертвы очень хорошо помнят именно такого рода сенсорные детали. Это очень яркие и полные воспоминания, которые практически не стираются. Но когда я спрашивала Полин о второстепенных деталях, вроде погоды или приметных мест на вокзале, она начинала путаться и порой бывала неточна. Тем не менее такая неспособность человека запомнить некоторые детали не должна снижать степень доверия к нему. Вообще-то в случае Полин она честно признавалась, что чего-то не помнит. Суть в том, что это просто способ проработки травмы головным мозгом. Это защитный механизм, который срабатывает у кого угодно — у участников боевых действий, у пострадавших в катастрофах, у жертв насильственных преступлений. Вы должны разбираться в такого рода психологических механизмах и учитывать при общении с жертвами. Чтобы осмыслить преступление, нужно упорядочить хаос.

— У меня вопрос, — поднял руку курсант в первом ряду. — Как разобраться, кому можно верить, а кто просто врет?

— А вот об этом вообще следует беспокоиться в последнюю очередь, — ответила я. — Не стоит руководствоваться предположениями. От этого больше вреда, чем пользы. Лучше придерживаться фактов. Что касается травмирующего опыта, то в этих случаях факты обычно уже хорошо известны и очевидны. Травма нарушает функционирование трех ключевых областей головного мозга: префронтальной коры, которая отвечает за внимание; системы межнейронных связей страха, которая привлекает внимание к источнику травмы или отвлекает от него; и гиппокампа, который отвечает за закрепление опыта в краткосрочной и долгосрочной памяти. Травма дестабилизирует эти функции и порождает своего рода непредсказуемую смесь из четких и обрывочных воспоминаний, провалов памяти в том, что касается нападения как такового или его фоновых деталей. Именно эта беспорядочная мешанина из воспоминаний об ощущениях и переживаниях заставляет жертв время от времени путаться. Важно понимать это, чтобы правильно структурировать свои вопросы.

В задних рядах поднялась еще одна рука.

— То есть стоит верить подробностям, которые они запомнили? Или же они могут ошибаться и в них? Мне кажется, что это может создавать проблемы для профайлинга.

— Понимаю, что это покажется парадоксальным, но как раз этим подробностям можно доверять безоговорочно, — ответила я. — Нужно понимать, что обычно жертвы запоминают ограниченное количество ярких подробностей, вроде шума поезда, холодного пола или вида руки в перчатке. Таким образом головной мозг оберегает себя. Он отгораживается от болезненного опыта и ретуширует его, выделяя немногочисленные детали. Сами по себе они вполне реальны, просто их как бы укрупнили, чтобы вытеснить самые отвратительные.

Продолжая лекцию, я видела, что кое-кто из курсантов внимательно слушает, а какие-то едва ли не засыпают. В какой-то мере я их понимала. Психология насилия далеко не самая увлекательная вещь на свете. В ней нет таких же острых ощущений, какие доставляют, например, успешная облава или автомобильная погоня. Кроме того, агенты ФБР не привыкли уделять много внимания жертвам. По своей ментальности они были скорее ищейками, обученными по запаху выходить на след убийцы и сосредотачиваться на этой единственной цели. Но все это отнюдь не умаляло значения психологических элементов расследования. Было очень приятно, когда наши методы срабатывали и из клочков информации нам удавалось создать полноценный психологический портрет, сыгравший ключевую роль в успешном расследовании. Мы помогали раскрывать самые безнадежные дела. А виктимология была одним из лучших инструментов в нашем арсенале. В оставшиеся несколько минут я постаралась объяснить это как можно доходчивее.

— Смотрите, когда-нибудь каждый из вас столкнется с делом, в котором будет недостаточно сосредоточить все внимание на преступнике. Он окажется либо слишком умен, либо невероятно осторожен. И изобличить его будет непросто. Вам понадобится отстраниться, оглядеться и подойти к расследованию как-то иначе. И тут вам сможет помочь виктимология. Она объясняет, почему была выбрана именно эта жертва. Изучив такие вещи, как физические и психологические черты жертвы, возможность наличия связей между ней и преступником, степень ее уязвимости в момент нападения, вы начнете понимать, почему убийца выбрал ее, а не кого-то еще. Например, на Полин напали в час пик, когда все вокруг спешили. Преступник прекрасно понимал это и рассчитывал именно на толпу вокруг. Его прикрытием была суматоха, а мотивом — секс. Он начал свое преступление на глазах огромного количества очевидцев, однако сработал эффект свидетеля.

Вот такие элементы виктимологии и проливают свет на мотивы преступника. В процессе анализа жертвы, мотивов и всей прочей информации о преступлении вы начнете выходить на характерные особенности убийцы. Ваш круг подозреваемых максимально сузится. И постепенно варианты будут отпадать, пока не останется один-единственный — самый очевидный и однозначный. Собственно говоря, этим виктимология и занимается — показывает нам преступника как в зеркале.

В тот день я рассказала курсантам далеко не все о деле Полин. Мне не хотелось перегружать их, чтобы не сделать невосприимчивыми к реалиям сексуализированного насилия[22]. И в то же время я понимала, насколько важно подготовить их к разного рода мерзостям, которые им, несомненно, предстоит увидеть в будущей работе. В этом смысле мои лекции были своего рода компромиссом. Я считала историю Полин достаточно показательной в плане виктимологии. Кроме того, для меня самой дело Пригородного вокзала было довольно тяжелым воспоминанием, и я не была уверена в том, как курсанты отреагируют на рассказ о том, что происходило дальше.