Эника Викина – Зловещий снимок (страница 2)
– Гера, пошли отсюда! В «Гараже» дискач начинается! Там, говорят, Борис из «Психов» диджеит!
– Ща, ща! – крикнул я, сунул ледяной конверт в карман куртки и толкнул дверь.
Выходя, я мельком глянул в темное, зеркальное стекло будки. Мне почудилось, что там отражается не мое лицо, а чье-то другое – бледное, с острыми скулами и бездонными глазницами, искаженное голодной, безгубой ухмылкой. Оно было там лишь долю секунды, но ощущение, что оно смотрело прямо мне в душу, было абсолютным.
«Бред, показалось», – яростно убеждал я себя, чувствуя, как холод от конверта в кармане просачивается сквозь ткань, касаясь кожи. – Просто устал».
– Ну что, Оберон, получил свой портрет от придворного художника из Преисподней? – Арчи хлопнул меня по плечу, но его смешок прозвучал натянуто. Он тоже что-то почувствовал.
– Получил, – буркнул я. – Теперь план такой: дойти до «Гаража», найти Бориса, напиться до состояния «мне все равно» и забыть эту будку, как страшный сон.
– План отличный, – оживился Арчи. – А фотку посмотрим потом, при свете. Как судмедэксперты.
Я бросил последний взгляд на зеленый ящик, стоявший в тени.
Он больше не казался безобидным раритетом.
Он выглядел как сытый, дремлющий хищник, довольный очередной жертвой.
И в кармане моей куртки лежал его трофей.
Бар «Гараж» был нашим привычным пристанищем – прокуренным до потолка, оглушительно громким и сумасбродным.
Техно-бит, который тощий диджей в засаленной косухе и с наушником в одном ухе обрушивал на танцпол, долбил по мозгам, вышибая последние вменяемые мысли.
Но даже сквозь эту грохочущую адскую какофонию мне то и дело чудился тихий, прерывистый шепот на непонятном, щелкающем языке, будто кто-то старался перекрыть грохот басов из параллельного мира.
Изо всех сил пытаясь врубиться в процесс и стать частью этого шумного хаоса, я сидел за столиком у стены – моим любимым местом в баре.
Стол был завален пустыми банками от «Жигулевского» – самого бюджетного варианта, чье теплое пиво давно стало нашим негласным манифестом против претенциозности.
Рядом, раскачиваясь на стуле, Сашок, мой кореш с факультета анимации, с огненно-рыжим ежиком волос и в футболке с принтом «Ктулху схавал твои чипсы», строчил что-то в скетчбуке.
– Смотри, Гера, – ткнул он мне в бок огрызком карандаша. – Нового босса для инди-хоррора делаю. Сущность, которая питается чернилами из старых документов и вылезает через буквы «О» на мониторе. Гениально? Гениально!
Я кивнул, пытаясь улыбнуться, но мускулы лица не слушались.
Взгляд в который раз скользил по толпе. Стробоскоп выхватывал из темноты искривленные криком или смехом лица, искажая их до гротеска.
Внезапно среди танцующих мелькнули белые, как лунный свет, волосы, высокая, худая фигура и бледное, не от мира сего лицо той самой «эльфийской принцессы» из фотобудки.
Сердце заколотилось, ком застрял в горле, но приглядевшись, увидел лишь незнакомку в сером капюшоне, фигура которой создавала вытянутую тень на стене. Померещилось.
– Ты не с похорон вернулся случайно? – голос Арчи возле самого уха заставил меня вздрогнуть. Он протиснулся к нашему столику, попутно задев чью-то спину своим длинным черным плащом.
Лицо Арчилия с глазами, искусно подведенными сурьмой, в неоновом свете выглядело неестественно бледным, почти театральной маской.
Его перстень с ониксом блеснул кровавым отблеском.
– Эй, Оберон, расскажи наконец про свою фотосессию в музее ужасов! – заорал он, присаживаясь на свободный стул. – Ты там с пришельцем с Андромеды снялся или с местной Бабой Ягой? Ждем контент для нашего будущего артхаусного шедевра!
– Хз, еще не смотрел, – буркнул я, сделав глоток теплого горького пива.
Голос прозвучал спокойно, хотя черный матовый конверт в кармане куртки предательски жег мне бок ледяным холодом. Он пульсировал, будто живое, дышащее существо. Каждые пять минут я непроизвольно касался кармана, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Навязчивое беспокойство грызло изнутри – необъяснимое, иррациональное ощущение, будто из этой бумажной пасти на меня кто-то смотрит.
Напрасно я пытался убедить себя, что это просто кратковременное расстройство рецепторов терморегуляции, игра разгоряченного алкоголем и усталостью воображения. Беспокойство нарастало.
Бармен Гриша, могучий детина с бородой и в колорированной футболке, с невозмутимым видом философа протирал стаканы. Его прозвали «Аптекарем» за виртуозное обращение с шот-глассами и искусство наливать точное количество спиртного «на глаз».
Над стойкой висело меню, нацарапанное мелом на старой автомобильной двери: «Пиво «Жигулевское», «Картофель-ЖГИ!», «Сырные палочки «Але, гараж!» Стандартный набор для нашей вечно голодной и безденежной братии.
– Я вот новый трек фигачу, – перекрикивая музыку, сказал Сашок, отрываясь от смартфона. – Сэмплирую звук скрипящих качелей и эхо из подземного перехода. Получается тревожная хрень, прямо саундтрек к выражению твоего лица, Гера.
В этот момент диджей, тот самый скелет в косухе, включил мой любимый трек – старую, забытую всеми брит-поп композицию. И тут же, будто в насмешку, басовая линия на секунду исказилась, и в ее реве, в ломаном ритме ударных я отчетливо услышал тот самый, леденящий душу скрежет – точную копию скрипа двери той зловещей фотобудки.
– Пошли танцевать! – крикнул Сашок, хватая меня за рукав.
Меня потащило в водоворот тел. Конверт снова был забыт, отодвинут на периферию сознания мощным ударом барабанов. Но чувство тревоги, черное и липкое, уже впилось в меня мертвыми когтями, и с каждой минутой они вонзались все глубже, достигая самого сердца.
И тут я ее снова увидел.
Или показалось?
В зазеркалье бара, в темном, пыльном углу за стойкой, где хранились ящики с пустыми бутылками, стояла она.
Та самая. Высокая. Бледная. Смотрела прямо на меня сквозь отражения и дым.
Я резко, почти с паникой, обернулся, задев локтем какую-то девушку.
Угол был пуст.
Лишь тени плясали на стене, сливаясь в причудливые, несуразные узоры.
«Наверное, просто перебрал», – безнадежно попытался я убедить себя, залпом допивая очередную порцию пива.
Домой я добрался на такси, с тяжелой, пьяной, раскалывающейся от боли головой и чувством тревоги в груди.
Судорожно ощупал карман куртки. Конверт был на месте.
Холодный. Безмолвный. И крайне опасный.
Тогда я даже не подозревал, что в кармане у меня лежит не просто фото, а приглашение в ад.
Тишина в квартире была гробовой, давящей.
Родители были в отъезде, и я остался один на один с этим ледяным ужасом в кармане.
Достал конверт. Он был холодным, словно его только что вытащили из морозильника.
– Ну, посмотрим, какой там шедевр, – пробормотал я.
Голос прозвучал неестественно громко, нарушая хрупкое равновесие тишины.
Разорвал клапан. Бумага поддалась с тихим, вкрадчивым звуком, заставляя вздрогнуть.
Из конверта выскользнула длинная полоска фотобумаги. Матовая, бархатистая и леденящая.
На ней был я. Но это был не я.
Мое лицо было перекошено в гримасе чистого, животного ужаса. Глаза вылезли из орбит, рот был открыт в беззвучном крике. А сзади, обвив меня костлявыми, слишком длинными руками и прильнув щекой к моей щеке, стояла она. Та самая «эльфийка».
Ее лицо было маской абсолютного, нечеловеческого зла. Фарфорово-белая кожа, бездонные, смолисто-черные глаза. Рот был растянут в неестественной, до ушей, улыбке, полной тонких, острых, как иглы, зубов.
Она смотрела не в камеру. Она смотрела на меня. Прямо сквозь фото. Прямо мне в душу.
Внезапно в памяти всплыл отец, его загорелое и обветренное лицо во время одного из наших совместных походов.
Мы сидели в лесу у костра, и он, попыхивая трубкой, говорил: «Запомни, сынок, мир полон аномалий. Мест силы, как мы, геологи, говорим. Одни – добрые, дают энергию. Другие затягивают, как болотная трясина. Твоя задача – вовремя отличить одни от других и не совать палку в муравейник, если не готов к укусам».
Я воткнул палку. И меня укусили.
По квартире пронесся ледяной сквозняк, хотя все окна были закрыты. Скрипнула дверь.
Я вскрикнул, но крик вышел глухой, сдавленный.