Энгус Уотсон – Умрешь, когда умрешь (страница 4)

Справа от него несколько хористов отбивались от нападавших своими инструментами, умудрившись сдержать их натиск.

А впереди он, к своему облегчению, заметил трех воительниц оуслы: Малилла Прыгунья, Ситси Пустельга и их командир Софи Торнадо шли на помощь. Они быстро расправлялись с нападавшими.

Малилла Прыгунья перемахнула через одного человека, прямо в прыжке размозжив ему голову тяжелым посохом. Ситси Пустельга стояла на крыше, широко расставив ноги, ее огромные глаза высматривали цель, лук казался живым у нее в руках, когда она пускала стрелу за стрелой. Софи Торнадо приплясывала, словно лист в ураган, увертываясь от нападающих и расшибая лбы и затылки гоачика боевым топором. Поговаривали, что Софи заглядывает в будущее на секунду вперед, поэтому убить ее невозможно. Во всяком случае, никто из атакующих гоачика не осмелился приблизиться к ней настолько, чтобы нанести удар.

Управляющий Хато ощутил трепет, снова наблюдая за оуслой. Ему было стыдно, когда император Залтан создал элитный отряд исключительно из извращенного желания видеть, как красивые молодые женщины калечат и убивают людей разнообразными, зачастую жуткими способами. Однако оусла действительно оказалась пугающе эффективным отрядом убийц. Более того, неубиваемая десятка превратилась в символ успеха, силы и красоты Кальнии.

В точности так, как их верховное божество Инновак обвел вокруг пальца Вангобока и украл солнце, так и восхождение Кальнии к вершинам началось с возвышения усовершенствованных с помощью магии воинов и освобождения древних кальнианцев от имперских тиранов. Теперь Кальния правила сама, став куда больше, а оусла была ее культурным и военным апофеозом: красивые, обученные, устрашающие благодаря магии, эти воительницы поддерживали мир по всей империи. Ни один вождь племен не осмеливался противоречить Айянне, понимая, что за этим последует визит кальнианской оуслы.

Раздался рев, когда толпа воинов гоачика вырвалась из боковой улицы и набросилась на трех воительниц.

Управляющий Хато сглотнул ком в горле. Наверное, даже Софи Торнадо, Малилла Прыгунья и Ситси Пустельга спасуют перед таким количеством противников? Атака оказалась гораздо мощнее, он никогда не подумал бы, что гоачика на такое способны.

Он обернулся к Чиппаминке, твердо вознамерившись ее спасти. Им надо вернуться туда, откуда они пришли, в промышленную зону, ведь ремесленники из низших явно лучше вооружены и охотнее дерутся, чем музыканты.

Чиппаминка обольстительно улыбнулась ему. Именно так она обычно глядела перед тем, как заняться с ним любовью. Неужели она не поняла, что происходит?

Ее рука взметнулась вверх, и он ощутил, как что-то полоснуло его по шее. Густая кровь хлынула на обнаженную грудь Чиппаминки.

Что это было?

Вторая волна горячей крови плеснула на его улыбавшуюся возлюбленную. Он увидел, что она сжимает в руке окровавленное лезвие. Нет, не лезвие. Это же ее золотое лебединое ожерелье, прославляющее Инновака.

Она перерезала ему горло! Его любовь перерезала ему горло! Ожерельем, которое он сам ей подарил!

Она подмигнула и кивнула, как будто говоря ему: «Да-да, ты угадал».

Мир закружился. Хато рухнул на колени. Потянулся к Чиппаминке. Это какая-то ошибка, должно быть, сон, она бы ни за что, она не смогла бы…

Он почувствовал, как ее маленькая ручка вцепилась в его изумительно убранные волосы – убранные ею с такой любовью и тщанием.

Она запрокинула ему голову, затем с силой пригнула, вскинув навстречу твердое узкое колено. Он ощутил, как хрустнуло в носу. Кровь ослепила его.

А потом он почувствовал, как она обняла его.

– Нет! – воскликнула она. – Они убили управляющего Хато!

«Но я же еще жив», – подумал он. Вот только – ох! – как он устал. Так устал. Зато в ее объятиях ему тепло. Здесь можно поспать не хуже, чем в любом другом месте, подумал он, уносясь куда-то вдаль.

Глава третья. Пророчество

Финнбоги Хлюпик топал через следующий невысокий мыс, все еще придумывая уничижительные ответы, способные утопить Гарта Наковальню в Несоленом Море Олафа. Длинный пляж тянулся перед ним, став гораздо шире с последнего шторма, насланного Тором, как заявила Фросса Многоумная, в наказание за какую-то чепуху, которой Финнбоги не запомнил.

На западе тянулись невысокие дюны, поросшие травой. Золотые песчаные тропки, проложенные через зеленые холмы, вели к полукольцу стены, за которой стояли хижины, длинные дома, почти не работающие кузницы и другие постройки, составлявшие основное поселение трудяг.

На дальнем мысе тетушка Финнбоги, Гуннхильд Кристолюбка, заливала святую воду в могилы предков. В Трудах одна лишь тетушка Гуннхильд до сих пор поклонялась Кристу. Ее муж, дядюшка Поппо Белозубый, тоже, предположительно, был кристолюбцем, однако он не считался, поскольку плевать хотел решительно на все. Крист, насколько понимал Финнбоги, был самым малым из богов – скучная, слабенькая сущность. Любимцем Финнбоги был умный, но недопонятый Локи, он казался куда лучше снисходительного старика Одина или этого безмозглого головореза Тора. Локи обхитрил великанов, стал отцом чудовищного волка и змея, обвившего весь мир, и сражался с дутым старым порядком. Величайшим же достижением Криста было то, что он помог с угощением на плохо организованном пиру.

Гуннхильд забила кол обратно в отверстие для святой воды, ведшее к гниющему трупу, и двинулась к следующему могильному холмику.

Финнбоги жил с тетушкой Гуннхильд и дядюшкой Поппо с тех пор, как мать умерла, рожая его, вскоре после гибели отца, которого задрал медведь. На самом деле Гуннхильд и Поппо не были его тетей и дядей, но он всегда называл их так. Он мало общался с тетушкой Гуннхильд, а она наблюдала за его развитием по большей части с молчаливым неодобрением. Дружелюбный весельчак Поппо обращался с мальчиком скорее как старший брат, чем как отец.

Финнбоги прошел еще немного и оказался на пляже. Внизу, у кромки Несоленого Моря Олафа, дети развешивали на рамах для копчения рыбу. Ближе к нему, рядом с Древом Олафа на краю пляжа, он увидел Тайри Древоног.

Она сражалась с воображаемым врагом с помощью сакса и щита, уверенно отклоняясь в стороны и подпрыгивая, со свистом рассекая воздух клинком, ударяя навершием щита прямо в физиономии несуществующих противников.

Строго говоря, ей не стоило нападать на Древо Олафа. Если все остальные деревья в радиусе двух миль были давно повалены ради дров или строительных материалов, этот крупный ясень сохранился, поскольку Открыватель Миров Олаф провозгласил, что он потомок мирового древа Иггдрасиль и, следовательно, священен. Однако, как и большинство трудяг, Тайри куда больше почитала Тора, чем Одина, а Иггдрасиль связан с Одином. В общем, никто не возражал, что она задает Иггдрасилю хорошую трепку, – уж ей-то точно не стали бы возражать.

Никто из детишек дальше на берегу пока еще не заметил Финнбоги – они были поглощены каким-то спором, – и Тайри тоже, так что он немного постоял, наблюдая за ней.

Она была босиком, как и всегда, в боевом наряде скрелингов, который сшила себе сама: короткая кожаная куртка и набедренная повязка из двух квадратов кожи, свисающих с ремня, один спереди, другой сзади. На голове красовалась подбитая войлоком шапка с рогами, которую она тоже сделала сама, скопировав железный шлем Гарта, вывезенный предками из старого мира.

Насколько мог судить Финнбоги, Тайри обладала именно тем типом фигуры, о котором мужчины слагают песни, однако ее нельзя было назвать стройняшкой. Все считали, это из-за кленового сиропа и сахара, который ей годами таскали мальчишки из скрелингов. Она не обращала особого внимания на дарителей, однако охотно поглощала их подношения.

Все еще мечась из стороны в сторону в фальшивом сражении, она отбросила в сторону свой сакс, как будто его выбили у нее из руки. Выхватив два небольших топорика из чехлов на внутренней стороне щита, Тайри отшвырнула щит, напрыгнула на Древо Олафа, вонзив топоры в кору и обхватив ствол ногами, после чего мгновенно взлетела по стволу, словно какое-то чудовищное насекомое.

Может, подумал Финнбоги, если судить совсем беспристрастно, она действительно больше него заслуживает состоять в хирде.

Она замерла почти у вершины дерева и заметила его.

– Эй, Хлюпик, привет! – выкрикнула она, повиснув на воткнутом в ствол одном топоре и размахивая вторым.

Финнбоги поморщился, сквозь стиснутые зубы буркнул: «Я Финн», – и помахал ей свободной рукой. Чтобы доказать, что вовсе не стоял там, пялясь на нее, он двинулся в сторону споривших о чем-то детей, и обломок бревна на плече неожиданно сделался тяжелее, чем был.

Дети позабыли о рыбе, с головой уйдя в перебранку. Фрейдис Докучливая, как бы сестра Финнбоги, спорила с остальными мелкими мерзавцами. В этом не было ничего удивительного. Спор шел из-за Оттара Нытика, старшего брата Фрейдис и как бы младшего брата Финнбоги. И в этом тоже не было ничего удивительного.

Фрейдис стояла, зарывшись ногами в гальку, упирая сжатые кулаки в бока, и орала на девчонок постарше, Раскову Вредину и Марину Пердунью, дочек-близнецов ярла Бродира Великолепного.

– Нет, Оттар не умеет говорить, – заявила Фрейдис высоким певучим голосом, – но ему и не нужно, он все равно куда умнее, чем вы обе вместе взятые. Вы обе говорить умеете, только ни одна не сказала ничего интересного или полезного, ни разу. И от вас воняет. Особенно от тебя, Марина Пердунья.