Энджи Сэйдж – Эликсир жизни (страница 17)

Мальчик расплылся в улыбке и попросил:

– Подожди минутку…

Он кинулся к двери и нырнул в темноту «Манускрипториума». И когда Дженна уже забеспокоилась о том, куда же он запропастился, дверь распахнулась, и Жук примчался обратно, сжимая в руках ярко-красную, отделанную золотом жестяную банку.

Он протянул ее Дженне:

– Это твое.

– Мое?

– Ага.

– Ах, спасибо, – ответила Дженна.

Повисла тишина. Принцесса, разглядев коробку, прочитала на крышке надпись, сделанную черными буквами: «Ириски „Тянучки-липучки“. Лучшие ириски из патоки!»

– Хочешь ириску, Жук? – спросила Дженна, пытаясь откупорить банку.

– Там не ириски, – сказал Жук и покраснел.

– Нет?

– Дай, я открою ее для тебя.

Дженна сунула жестянку Жуку. Он боролся с крышкой несколько секунд, а потом она отлетела, и на пол посыпались какие-то кусочки очень тонкой кожи – большинство подпаленные, сморщенные или рваные. В воздухе сильно запахло драконом. Вспотев от волнения, Жук упал на колени и начал собирать кожу дракона.

– Это не ириски, – повторил Жук, подняв все кусочки.

– Да, я вижу, – согласилась Дженна.

– Это для штурмана, – пояснил мальчик.

Он достал длинный кусок зеленой кожи и сказал:

– Это «Ищи».

Затем показал обуглившийся красный клочок:

– «Зажигай».

И наконец нашел то, что хотел: сложенное во много раз тонкое, похожее на бумагу синее полотно. Он победно воскликнул:

– «Временный заместитель»!

– Ах! Спасибо, Жук. Очень мило с твоей стороны.

Жук уже был весь пунцовый.

– Не за что, – смутился он. – Видишь ли, после того как ты стала штурманом для Огнеплюя, я собирал все, что мог найти для управления драконом в воздухе, и складывал в эту коробку от ирисок. Ее подарила мне тетя в праздник Зимнего пира. Надеюсь, ты не против, – застенчиво добавил он. – То есть надеюсь, ты не думаешь, что я лезу не в свое дело…

– Нет, конечно нет! Мне давно нужно было все узнать об управлении драконом, но как-то не удавалось. Наверное, Сеп считал – то есть считает, – что обязанность штурмана – это стричь Огнеплюю когти и убирать его конуру.

Жук расхохотался, а потом вдруг замолк, вспомнив, что с Септимусом случилось нечто ужасное.

– Так… Может быть, я покажу тебе «Заместителя»? – спросил он.

– Чего?

– «Временного заместителя». Это позволит тебе действовать за Сепа, и Огнеплюй будет во всем тебя слушаться, выполнять все, что бы он сделал для хозяина.

– Значит, не все, – улыбнулась Дженна.

– Нет. Но это только начало. Потом можно дать ему команду «Ищи», и он отправится на поиски Сепа. Это легко… надеюсь. Вот. – Жук бережно достал тонкий голубой кусочек кожи, развернул его и разгладил на столе. – Возможно, немного запутанно, но я думаю, все получится.

Дженна уставилась на множество беспорядочных символов, написанных мелкой спиралью, которая закручивалась до опаленного уголка. Сложно было их разобрать. Она не могла понять, откуда начать.

– Я могу перевести, если хочешь, – предложил Жук.

– Правда? – обрадовалась Дженна.

Уши Жука снова побагровели.

– Да. Конечно могу. Без труда.

Он достал из ящика стола большую лупу и прищурился.

– Вообще-то, все просто. Нужно что-то, принадлежащее хозяину… – Жук замолчал и посмотрел на башмаки Септимуса. – У тебя это есть. Кладешь их… перед драконом, то есть Огнеплюем, а потом берешь дракона за нос, смотришь прямо в глаза и говоришь… Сейчас я запишу, чтобы ты не забыла.

Жук достал из кармана скомканную карточку, вынул из чернильницы перо и очень внимательно написал длинную вереницу слов.

Дженна благодарно взяла карточку.

– Спасибо, Жук, – сказала она. – Спасибо тебе огромное!

– Не за что, – ответил Жук. – Обращайся. То есть нет. Надеюсь, больше не понадобится. То есть… надеюсь, Сеп в порядке и… если нужна помощь…

– Спасибо, Жук, – растроганно повторила Дженна.

Она бросилась к двери и распахнула ее. Снаружи, облокотившись на подоконник, стоял Волчонок и откровенно скучал.

– Пошли, четыреста девятый, – позвала его Дженна и побежала по направлению к Главной арке.

Вскоре они с Волчонком исчезли в синей тени под сводом из ляпис-лазури.

А Жук, оставшись в «Манускрипториуме», сел на стул и провел рукой по лбу. Он весь вспотел, и не только потому, что все время краснел при виде Дженны. Жук откинулся на спинку стула, его бросило в холодный пот, и вся комната завертелась.

Писцы в Архиве услышали грохот, когда мальчик упал со стула. Фокси, сын опозорившегося бывшего Главного писца-алхимика, выскочил в приемную и нашел Жука распластавшимся на полу. Фокси сразу увидел на ноге друга, между верхом голенища сапога и штаниной, пунктирную отметину, от которой шла красная сыпь.

– Его укусили! – завопил Фокси, и писцы пришли в ужас. – Жук заразился!

14

Марцеллий Пай

Марцеллий Пай терпеть не мог утро. Не то чтобы на той глубине, где он прятался, можно было с легкостью определить, когда оно, это утро, наступает. Днем и ночью Старый путь под Замком был залит тусклым красным светом. Этот свет излучали шары негаснущего огня, которые теперь Марцеллий считал своим величайшим и определенно наиполезнейшим достижением. Большие стеклянные шары тянулись вдоль Старого пути – Марцеллий сам повесил их там около двух столетий назад, когда решил, что больше не может жить на земле среди смертных. Там слишком шумно, жизнь стремительная и яркая, а его это больше не интересовало. Теперь он сидел мокрый и дрожал возле шара у Большой трубы. Сидел и жалел сам себя.

Он знал, что сейчас утро, потому что прошлой ночью вылезал на очередную прогулку подо рвом. Марцеллий научился дышать один раз в десять минут, но его не особенно волновало, если он дышал и один раз в полчаса. Он наслаждался ощущением невесомости под водой. Хоть на какое-то время уходила ужасная боль в старых хрупких костях. Ему нравилось бродить в мягком иле и подбирать редкие золотые монеты, которые кто-то бросил в ров на счастье.

Вернувшись обратно и протиснувшись через давно забытую комнатушку смотрителя, Марцеллий взял большую свечу, сделал на ней отметки, чтобы обозначить часы, и воткнул булавку в четвертую отметину вместо будильника. Не то чтобы он боялся заснуть (Марцеллий Пай больше не спал), просто мог забыть назначенный час, а ведь он клятвенно пообещал матери не пропустить его. При мысли о матери Марцеллий скривился, как будто съел кусок яблока, оказавшийся гнилым и червивым. Он вздрогнул и сгорбился под тонюсеньким плащом, пытаясь согреться. Поставив свечу в стакан, он сел на холодную каменную скамью под Большой трубой и стал наблюдать за тем, как пляшет огонек. Свеча горела всю ночь, и древние алхимические формулы посещали и покидали разум Марцеллия, как всегда мимолетно и без надобности.

Большая труба возвышалась над ним из самого мрака, словно колонна. Внутри ее свистел студеный ветер и завывал так, как когда-то выли существа в склянках у Марцеллия, желавшие выбраться наружу. Теперь он понимал, что они чувствовали. Свеча постепенно сгорала, и Марцеллий тревожно поглядывал на булавку, а потом поднимал взгляд в черноту трубы. Пламя постепенно приближалось к булавке, и Марцеллий начал нервно постукивать ногой и грызть ногти по старой привычке, от которой скоро отказался. На вкус просто гадость.

Дабы как-то скоротать время и отвлечься от мыслей о том, что ему предстояло сделать, Марцеллий вспомнил о своей прогулке прошлой ночью. Много лет он не выходил на воздух, да и не так уж и страдал от этого. Небо заволокли тучи, было темно, и приятный туман заглушал любые звуки. Марцеллий терпеливо сидел в Змеиной лазейке и ждал, но мать ошиблась. Никто не пришел. Это его не слишком обеспокоило: он очень любил Змеиную лазейку, которая хранила счастливые воспоминания о тех временах, когда он жил там, рядом с домом, где теперь хранились какие-то дурацкие лодки с педалями. Он сидел на своем старом месте у воды и проверял, не исчезли ли его золотые булыжники. Он был рад вновь увидеть золото, хотя оно и покрылось слоем грязи и кое-где поцарапалось – наверное, о те самые лодки. Марцеллий нахмурился. В молодости у него была настоящая лодка. Тогда река была глубока, совсем не то, что сейчас, – ленивый заиленный проток. Воистину течение тогда было быстрое и бурное, но ведь и лодки делали большие, с длинным тяжелым килем, размахом парусов и чудесной резьбой, выкрашенной золотом и серебром.

«Да, – подумал Марцеллий, – вот раньше были лодки так лодки!»

И солнце всегда светило. Всегда. Он не мог вспомнить ни одного дождливого дня.

Он вздохнул и вытянул руки, с отвращением глядя на свои сморщенные пальцы, похожую на пергамент натянутую кожу, прозрачную на каждом бугорке и каждой впадине старых костей; на толстые желтые ногти, стричь которые у него больше не было сил. Он снова поморщился: какой же он мерзкий и противный! Неужели ничто ему уже не поможет? Слабое воспоминание о надежде посетило его, а потом ускользнуло из памяти. Марцеллий и не удивился: последнее время он стал очень забывчивым.

Дзинь! – булавка выпала из горящей свечи и ударилась о стекло. Марцеллий через силу встал на ноги. Пошарив в Большой трубе, он схватился за перекладину и запрыгнул на железную лестницу, которая была привинчена к старому кирпичу внутренней стенки. А потом, точно уродливая обезьяна, последний алхимик начал долгий подъем по Большой трубе.

До верха дымохода пришлось добираться дольше, чем он думал. Прошло больше часа, когда он, слабый и изможденный, влез на широкий выступ. Он сидел там бледный, крепко закрыв глаза и пытаясь отдышаться. Надеялся, что еще не опоздал. Мать рассердится. Через пару минут Марцеллий заставил себя открыть глаза. Лучше бы он этого не делал. При виде дрожащего огонька свечи далеко внизу под дымоходом у него закружилась голова, и его затошнило от мысли, что он так высоко забрался. Марцеллий вздрогнул из-за промозглого ветра и подтянул ноги под плащ. Его старые скрюченные пальцы совершенно заледенели – а может, даже превратились в лед.