Эндрю Уилсон – Оттенки зла (страница 51)

– А после вы стали кричать, пытались якобы удержать ее от прыжка, – сказала я. – Тело вам было ни к чему, но нужен был посторонний свидетель ее смерти.

– И вы прекрасно сыграли эту роль, миссис Кристи, – саркастически заметила Хелен.

– Но какое отношение имеет ко всему этому Дуглас Грин? – спросил Нуньес, оторвавшись на миг от записей.

– Вы не объясните, миссис Кристи? – обратилась ко мне Хелен небрежным тоном, каким просят знакомого напомнить правила игры в бридж. – Вы, похоже, знаете все, что происходило, лучше меня.

– Мне неизвестны детали, – ответила я, – но я думаю, что Дуглас Грин узнал правду об Эдмунде Фоссе. – Все в комнате слушали меня с напряженным вниманием, и я чувствовала себя крайне неловко.

– А в чем заключалась эта правда, миссис Кристи? – спросил Нуньес.

Я колебалась, так как предпочла бы сообщить это Вайолет наедине, но инспектор не оставил мне выбора.

– Правда в том, что туберкулез у него есть, но в легкой форме, далеко не фатальной.

– Но ведь доктор Тренкель наблюдал за ним и определил, что надежды нет, – прошептала Вайолет. – Сам Эдмунд сказал мне это.

– Боюсь, это было обманом – не так ли, доктор? – обратилась я к Тренкелю, приглашая его объясниться.

– Да, боюсь, это так, – сказал Тренкель. – Эдмунду не грозила смерть, по крайней мере в ближайшие годы.

– Но я не понимаю… – заговорила Вайолет возбужденно. – Ему оставалось жить всего несколько месяцев, даже недель… Значит, мы все-таки могли пожениться?

– Пусть доктор объяснит, дорогая, – произнес ее отец успокаивающим тоном.

– Я не думал, что это кому-то навредит, – сказал доктор. – Боюсь, я был тогда в довольно трудном положении. Мистер Фоссе держал меня на крючке. Ему была известна кое-какая информация, которой он мог шантажировать меня. Он пообещал не раскрывать владельцам «Таоро» эту информацию, если я поставлю ему ложный диагноз. Такое предложение меня устраивало. Он ведь не просил у меня денег или долю в доходах, ему был нужен только диагноз неизлечимой формы туберкулеза. Он сказал, что это позволит ему избавиться от некой преследовавшей его женщины, не предпринимая каких-либо действий против нее. Что я мог иметь против?

– А что это за информация, которой вас можно было шантажировать? Выкладывайте начистоту, доктор, – потребовал Нуньес.

– Ну хорошо. Эдмунд знал, что я воровал драгоценности в «Таоро».

– В том числе жемчуг миссис Винниат?

– Да, а также изумрудную брошь и браслет с бриллиантами и сапфиром. Понимаете, у меня были долги из-за азартных игр, которые с годами только возрастали, и…

– Мы вернемся к этому позже, Тренкель, – сказал Нуньес. – Итак, миссис Кристи, вы говорили правду насчет кражи жемчужного ожерелья. Простите, что я вам не верил. Но откуда вы знали о сговоре между доктором и мистером Фоссе? И как это связано с Дугласом Грином?

– Я понимаю, вам трудно было поверить мне сразу, инспектор, – сказала я. – Ведь доктор Тренкель был уважаемым служащим «Таоро», спасшим, как вы сказали, не одну жизнь. Но снова и снова приходится признавать, что нельзя судить по наружности. Всегда надо думать, что лежит под внешним слоем любой, даже самой респектабельной личности. Что касается отношений между доктором Тренкелем и Эдмундом Фоссе… У меня возникли некоторые сомнения, когда я увидела, что история болезни Фоссе написана аккуратным почерком, совсем не таким неразборчивым, каким доктор Тренкель пишет обычно. Я нашла в библиотеке книгу, которая, несомненно, есть и у доктора, и убедилась: он просто переписал из нее несколько строк. Вроде бы незначительное упущение, а оказалось важной уликой. Я права, доктор?

Тренкель кивнул:

– Если бы я мог предвидеть, к чему все это приведет, я, конечно, ни за что не стал бы связываться с Эдмундом. Мне хотелось бы объяснить…

– Позже, позже, Тренкель, – прервал его Нуньес. – Сейчас нам надо разобраться в главном. Миссис Кристи, расскажите, пожалуйста, все, что вам известно по делу Дугласа Грина.

– У меня пока нет никаких доказательств, но полагаю, Грин узнал о том, что болезнь Фоссе не фатальна. Грина послала на остров разведывательная служба в качестве секретного агента, чтобы выявить людей, занимающихся подрывной деятельностью. Он, несомненно, стал расспрашивать Фоссе о причинах его симуляции и тем самым подписал себе смертный приговор. Фоссе убил его и перетащил в пещеру недалеко от своего дома, где постарался придать ему вид жертвы оккультного ритуала, для чего начал процесс мумификации, покрыл тело Грина «драконьей кровью» и оставил рядом фигурку Тибисены. Все это должно было бросить тень подозрения на Джерарда Гренвилла.

– Ах вот почему вы вели себя так странно, когда были у меня в гостях! – дошло наконец до оккультиста.

Но я не могла смотреть на него спокойно. В моих глазах он был если не убийцей, то столь же отталкивающим монстром.

– Фоссе нашел применение крови, выкачанной из тела Дугласа Грина, – продолжила я. – Он смачивал ею носовые платки, чтобы создать иллюзию, будто кашляет кровью, как умирающий. Я не удивилась бы, если бы после того, как у него кончился запас крови Грина, Эдмунд ранил бы себя и набрал в пузырек собственную кровь. Он прикидывался невинным очень талантливо. Кому придет в голову заподозрить инвалида?

– А почему убили Говарда Винниата и Эдит Брендел? – спросил Нуньес.

– Бывают детали столь незначительные, что мы их не замечаем, а если замечаем, то отбрасываем как не представляющие интереса, – сказала я. – Эти детали – обрывки разговоров, отдельные услышанные фразы, замеченные уголком глаза сцены – проплывают в глубине нашего сознания, как облака на горизонте. Так и я не обратила внимания на некоторые факты, посчитав их слишком мелкими и несущественными. Вам может показаться, что меня сейчас занесло в сторону, но это не так. С Говардом Винниатом вышло вот что. Он был обуян страстью протоколировать все, что происходило вокруг, и обратил внимание на вес сундука Гая Тревельяна: при погрузке на пароход в Саутгемптоне он был так тяжел, что лица грузчиков, тащивших его, покраснели, как свекла. Тревельян – геолог, и его объяснение, что он везет образцы горных пород, ни у кого не вызвало подозрений. Однако при разгрузке в Лас-Пальмасе сундук был пуст. Дело в том, что в сундуке лежала бедная Сьюзен Саундерс, которую усыпили, чтобы не шумела. Во время первого же обеда в «Таоро» Винниат, очевидно, сказал что-то Тревельяну о разнице в весе сундука, – я обратила внимание, как Гай изменился в лице, но решила, что Винниат со свойственной ему бесцеремонностью неудачно высказался по поводу Джины и ее самоубийства. Эдит Брендел во время пикника также бросила вызов судьбе, сделав замечание о багаже Тревельяна и не сознавая всего значения сказанного. От нее тоже пришлось избавиться, не так ли, мисс Харт?

Хелен Харт совершенно хладнокровно выслушивала все выдвигаемые против нее обвинения, оставаясь спокойной и невозмутимой; внешний вид ее, как всегда, был безупречен.

– Она была всего лишь надоедливой старой сплетницей, совавшей нос куда не следует. Она уже достала всех болтовней о ее драгоценностях, о «Титанике» и золотом времени до войны.

– И заслуживала, чтобы ее утопили в ванне? – спросила я.

– Я знала, что она боится воды, и это послужило ей уроком.

О господи, подумала я, да она законченный садист. Я ничуть не жалела ее.

– А как насчет мистера Винниата? – спросил Нуньес. – Каким образом он умер?

Хелен Харт посмотрела на меня, приподняв бровь.

– Ну ладно, если вы не собираетесь рассказывать об этом, придется мне, – вздохнула она. – У меня оставалось немного атропина, который дал мне Эдмунд для Сьюзен. В то утро Винниат вышел на прогулку, а я встретила его. Было жарко, он хотел пить, и я предложила ему хлебнуть вина из моей фляжки. Вскоре после этого у него начались галлюцинации. Я сказала, что помогу избавиться от них, и повела его на мост. Он сразу забрался на парапет, сказал, что будет летать, и бросился в овраг. Так что фактически это было самоубийством.

– А зачем надо было втыкать ему в глаз цветок райской птицы? – спросила я.

– Господи, да ради шутки, – обронила она. – У Говарда была несносная привычка непрерывно шпионить за другими, следить, чем они занимаются, и все записывать. Прямо как у вас, миссис Кристи. Но у вас, в отличие от него, хотя бы есть какие-то зачатки таланта. Я воткнула ему цветок в наказание за то, что он все вынюхивал и шпионил.

– А каковы были ваши планы в отношении меня? – спросила я.

Хелен собиралась ответить, но тут Эдмунд застонал. Все гости повернулись к нему.

– Папа, смотри! – воскликнула Вайолет. – Он открывает глаза. Эдмунд, дорогой мой! – Она любила его по-прежнему, несмотря на все, что узнала. – Он не умер! – Она погладила его по щеке.

– Не надо трогать его, – предупредил ее отец.

– Хелен… – пробормотал Эдмунд.

Хелен прикрыла рот рукой. Впервые за все время нашего знакомства она растерялась, не зная, что сказать или сделать.

– Да, он жив, – сказала я. – Я впрыснула ему не морфий, а снотворное, чтобы выключить его на время из разговора. Смерть была бы для него слишком легким выходом. Он должен ответить перед судом за свои преступления, как вы, мистер Тревельян, и, разумеется, вы, мисс Харт.

Инспектор Нуньес приблизился к нам. В глазах Хелен Харт вспыхнула паника, безудержная паника загнанного в угол зверя. Она лихорадочно осматривалась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Взгляд ее перебегал с лежавшего на полу резца на стоявшую в нише скульптуру птицы с расправленными крыльями, пистолет в руках Дэвисона, даже вилки и ножи на столе. Казалось, она выбирала, что схватить. Но входную дверь сторожили люди Нуньеса, так что оставался один путь: бежать в студию и броситься с утеса в морские волны и на острые скалы. Однако тщеславие и гордость не позволяли Хелен расстаться с жизнью таким образом.