Эндрю Уилсон – Лживый язык (страница 43)

Около десяти Гордон вышел в гостиную из своего кабинета и сказал, что намерен отлучиться. Я спросил, куда он идет, но он, как всегда, ответил: «На прогулку». Сказал так, будто это было самое обычное дело, будто это я веду себя оскорбительно, задавая ему вопросы. Не скрою, я устроил ему небольшую сцену. А что еще мне оставалось делать? Он выскочил из дому, хлопнув дверью, и вот тогда-то я решил, что выведу его на чистую воду, узнаю, куда он ходит «гулять». Я вошел в его спальню и стал рыться в гардеробе, разбрасывая по всей комнате его пиджаки, галстуки и брюки. Я нашел два билета на какую-ту выставку, спички из какого-то ресторана — ни там, ни там я никогда не был — и носовой платок, воняющий дешевым лосьоном после бритья, но не обнаружил ничего такого, что помогло бы мне понять странное поведение Гордона. А что, если слухи не лгут? Нет, я отказывался в это верить.

Я никогда не был в его кабинете — это его святая святых, запретная зона, постоянно твердил он мне, — но вчера, стоя перед дверью, я чувствовал, что, стоит мне войти туда, и я узнаю, раз и навсегда, почему он переменился ко мне. Я почти убедил себя в том, что в каком-то смысле поступаю благородно. В конце концов, если я не обнаружу ничего неподобающего, значит, Гордон всегда был честен со мной, значит, он любит меня одного и никого другого.

Я робко толкнул дверь, почти ожидая, что сейчас увижу, как он сидит на стуле за своим письменным столом. Но там, разумеется, никого не было. Я приступил к обыску: быстро пошарил в карманах его вельветового пиджака, что висел на спинке стула, потом полез в стол. И мне вдруг стало так паршиво на душе. Чувствуя себя последним мерзавцем и круглым идиотом, я уже хотел было прекратить поиски и налить себе очередной бокал виски, но все-таки выдвинул нижний ящик стола. Под кипой старых газет и журналов находились две коробки писчей бумаги. Сам не знаю, почему мне вздумалось заглянуть в них. Возможно, потому, что они лежали под газетами, будто их кто-то умышленно спрятал. Я переложил газеты на одну сторону и взял одну коробку. Она оказалась довольно тяжелой. Я поднял крышку и увидел внутри рукопись.

На первой странице крупным жирным шрифтом было напечатано: УЧИТЕЛЬ МУЗЫКИ. Ниже стояло имя Гордона. Словами не передать, что я почувствовал. Мне хотелось умереть на месте. Во второй коробке лежала копия, сделанная через копирку. Я стал просматривать рукопись. Мое внимание сразу привлекли знакомые фразы. Фактически каждое предложение я мог бы докончить сам, не читая его целиком. Это был роман о мальчике — обо мне — и его отношениях с отцом, учителем музыки и органистом одной из частных школ, страдавшим депрессией. Конечно, мне незачем было читать рукопись до конца, чтобы узнать о том, что произошло, но все это было на ее последних страницах — развязка, в которой учитель пускает себе пулю в лоб в Ночь Гая Фокса.

Читая эти последние страницы, я услышал, как хлопнула входная дверь. Я даже не шевельнулся. Теперь уже для меня не имело значения, что со мной будет. Гордон вошел, увидел в своем кабинете меня, начал кричать, визжать. Сохраняя ледяное спокойствие, я показал ему то, что нашел в нижнем ящике его письменного стола. Конечно же он не стал отпираться. А когда я спросил у него, что за игру он ведет, зачем украл мою историю, он мне все и высказал. Сказал, что я должен смотреть фактам в лицо, что я никогда не стану писателем, что у меня нет таланта. Почему бы кому-то не использовать мой материал, если сам я не способен — что совершенно очевидно — найти ему достойное применение. Я пытался сказать ему, что это МОИ впечатления, МОИ слова, но он не давал мне и рта раскрыть. Он просто описывает происходящее вокруг него, заявил он. Он — писатель, публикуемый писатель, а писателям свойственно эксплуатировать чужую жизнь. А я кто такой? Бестолковый дилетант.

Я сказал ему, что не могу так больше. Что мне теперь все равно, я хочу положить этому конец. Потом, как дурак, сказал, что я все еще его люблю. Он отпихнул меня и вышел из комнаты. Вернулся с двумя коробочками снотворного. Я ему надоел, сказал он. Сделай доброе дело. Постарайся не оставить после себя грязь. Потом я услышал, как хлопнула дверь. С тех пор я его не видел.

Больше я не хочу писать. Как я уже сказал, не могу. Мне осталось недолго. Вместе с этим письмом ты получишь копию книги Гордона, которая, я надеюсь, никогда не будет издана. Она умрет. Так же, как и я.

Гордону я оставляю записку, в которой говорю, как я поступил. Еще одна моя записка должна удовлетворить полицию. Если Гордон когда-либо попытается опубликовать свою книгу, тебе только нужно будет показать ему или его издателю это письмо, а также мой дневник, который я тоже посылаю тебе. В нем ты найдешь подробности того, что случилось в Ночь Гая Фокса. Надеюсь, ты сумеешь простить меня. Если Крейс не станет издавать свой роман, пожалуйста, не говори ничего. Я не хочу лишней шумихи.

— У вас вид озабоченный, — заметила Лавиния. — Что-то случилось?

— Простите?

— Вот-вот, что и требовалось доказать, — рассмеялась она.

Расставшись с Шоу, я возвратился в гостиницу, где остановилась Лавиния, и встретился с ней в баре. Она хотела отблагодарить меня за то, что я выступил в роли посредника между ней и Крейсом, и настояла на том, чтобы я выпил за ее счет. Она была в приподнятом настроении и уже опорожнила почти целую бутылку вина. Самодовольство затмевало ей глаза, мешало видеть реальное положение вещей. Но, с другой стороны, откуда ей было знать о моих истинных намерениях? Я вернул Лавинии ее материалы, предварительно сняв с них копии с помощью ксерокса, а она вручила мне свой автореферат, по всей вероятности, изрядно поправленный, но все же дававший представление о методах ее работы. Я был не настолько глуп, чтобы переписывать из него целые куски, но, по крайней мере, теперь у меня была модель, структура произведения, то, от чего я мог отталкиваться, работая над своей книгой. Наполняя в очередной раз ее бокал красным вином, я убеждал себя, что это я должен праздновать победу.

— Ох, простите, Лавиния, — сказал я со вздохом. — Никак не могу забыть того юношу на фотографии. Надо ж, как мы с ним похожи. Как его звали?

— Кристофер. Кристофер Дэвидсон.

— Точно. Да, я говорил, что постараюсь забыть об этом, что это ничего не значит, но чем больше думаю, тем больше недоумеваю. Как-то странно все это, очень странно. Простите, вам, наверно, кажется, что я несу чушь.

— Ну что вы, не говорите глупостей. Конечно, это очень странно. Еще как. Я и сама никак не могу этого понять.

— Вы спрашивали, почему мистер Крейс нанял меня. Тогда по наивности я полагал так: потому, что я понравился ему, или хотя бы потому, что, на его взгляд, я способен справиться с обязанностями его личного секретаря. Но теперь…

— Что?

— А теперь пытаюсь понять, что на самом деле он задумал.

— Понимаю. — Лавиния осушила до дна бокал вина.

— Вот потому-то я и не в себе немного. Вы уж простите.

— Но ведь вы вернетесь к нему?

В ее голосе зазвучали панические нотки. Вне сомнения, она решила, что очаровала меня и что я, по всей вероятности, на все пойду ради нее. Я медлил с ответом дольше, чем это было необходимо. Хотелось посмотреть, как из-за страха перед неопределенностью меняется выражение ее лица. Если меня не будет рядом с Крейсом, она потеряет одного из своих самых близких союзников.

— Да, вернусь, — устало произнес я. — В принципе завтра поездом отправляюсь в Лондон, а оттуда самолетом — к мистеру Крейсу. Но только потому, что иначе нельзя. Я должен продолжить работу над книгой.

— Ах да. Вообще-то, я хотела расспросить вас об этом, — призналась она. — Вы избрали местом действия Венецию?

— Да. Часть событий будет происходить в Венеции, часть — в Англии.

— Интригующе. В настоящее время?

— В основном, — отвечал я. — За исключением одного небольшого эпизода. Маленькая часть будет посвящена прошлому.

— Значит, вы уже начали писать…

Я колебался, не зная, что сказать.

— Простите… вы, наверно, не хотите говорить об этом.

— Нет, дело в другом. Я все думаю о той фотографии… даже не знаю…

— Я вас очень хорошо понимаю. — Лавиния несмело положила руку мне на колено. — Вам нужно глотнуть свежего воздуха. — Это было произнесено кокетливым тоном. — Не хотите прогуляться?

— Прямо сейчас?

— Да. Возможно, это поможет вам найти ответы на ваши вопросы.

— Хорошо.

— Тогда схожу за плащом. — Лавиния улыбнулась. Поднимаясь, она была вынуждена ухватиться за стул. — О, черт. Вино ударило в голову. — Она провела рукой по волосам и нервно, как девчонка, хихикнула. — Подождите здесь. Я быстро.

За те пять минут, что я ждал Лавинию, я понял, что мне представилась идеальная возможность. Теперь или никогда. Лавиния свое дело сделала.

— Готовы? — спросила она слегка заплетающимся языком.

В своем номере она накрасила губы сливовой помадой и припудрила лицо, чтобы выглядеть более презентабельно, но все равно было видно, что она немного пьяна.

— Да, — ответил я. — Но мне тут в голову пришла одна идея.

— Какая?

— Сам не понимаю, как мог я об этом забыть.

— О чем?

— Как подумаю, что я мог уехать и не показать вам… ужас.

— Ради бога, Адам. Что?

— Любимое место мистера Крейса в бытность его преподавателем в здешней школе. Там, где он задумал свой роман «Дискуссионный клуб».