Эндрю Тэйлор – Огненный суд (страница 62)

В его голосе слышалась радость, и от этого ее бросило в дрожь, хоть она и пыталась скрыть страх. Вифлеемская больница находилась в Бишопсгейте, и приходить смотреть на жалкие, а зачастую опасные ужимки безумных было популярным развлечением для публики и прибыльным источником дохода для санитаров. Если вы не были сумасшедшим, когда туда попадали, то в очень скором времени сходили с ума.

– Я была напугана, сэр. От страха не понимала, что творю. Но я искренне сожалею.

– Ты меня за дурака принимаешь? – Он схватил ее за подбородок, сжал его и поднял вверх, заставляя ее смотреть на него. – Что между тобой и Марвудом?

– Я… я его не знаю, сэр.

Балки дома громко заскрипели, словно возвещая, что она лжет. Она оглянулась. За ней был не сундук. Это была скамья с вырезанной в ней дырой. Уборная.

– Конечно, ты его знаешь, – сказал Громвель. – Вы были заодно сегодня утром после Пожарного суда. Люди видели, как вы разговаривали две недели назад. Разреши напомнить. Это было на руинах, когда нашли тело женщины. Ты работаешь на Марвуда, так? Как и твой кузен, я полагаю. В меру своих сил, учитывая его состояние. Ты живешь в доме Марвуда, не так ли? Он твой любовник?

Кэт ничего не ответила. Он стиснул ее подбородок еще крепче. Она попыталась высвободиться, но он был слишком силен. Здание застонало, и на этот раз Кэт почувствовала, что оно движется, словно вскидывается во сне.

Громвель отпустил ее и вернулся к двери.

– И поосторожнее. Я бы не советовал совершать резких движений на твоем месте.

Она прочистила горло:

– Почему?

– Эта уборная висит над водой, нечистоты попадают прямо в реку. – Он говорил с преувеличенным терпением, будто объяснял что-то слабоумному ребенку. – Дом старый, и балки, поддерживающие уборную, прогнили. – Он улыбнулся. – Я стою в главной части дома. Здесь безопасно, на случай, если ты за меня переживаешь. Те, кто здесь живет, этой уборной не пользуются – слишком опасно.

Она гадала, говорит ли он правду или просто хочет запугать ее еще больше. Прямо под ней была река. В эту минуту прилив под арками быстро шел на убыль, толкая воду вниз по течению с неистовой силой и грохотом. Предположим, Громвель говорит правду: даже если она не разобьется насмерть в бурном потоке под мостом, она не умеет плавать.

Она услышала шаги в соседней комнате и потом тихий вкрадчивый голос Кислой Мины:

– Сэр? Мой господин хочет с вами поговорить.

Громвель сделал шаг в сторону.

– Что ты думаешь о нашей пленнице?

Кислая Мина появился рядом.

– Маленькая костлявая штучка, сэр.

– Она может доставить тебе удовольствие? Она симпатичная, на твой взгляд?

Слуга ухмыльнулся:

– Вполне, сэр. Если бы захотела.

– А если не захочет?

– Все равно вполне. Даже если бы не захотела.

Громвель рассмеялся:

– Краденое яблочко слаще своего. – Он снова повернулся к Кэт. – Я скоро вернусь. Подумай о том, что я сказал. Расскажешь правду и увидишь, что я могу быть добр. Ричард присмотрит за тобой, пока меня не будет.

– Заткнуть ей рот кляпом?

– Попозже. Я не закончил ее допрашивать. Если останешься в дверях, она никуда не денется, попадет к тебе в руки. А если станет кричать, кто ее услышит в этой части дома, кроме нас?

Громвель ушел. Кэт слышала его шаги на голых досках пола. Кислая Мина встал в дверях.

Издалека доносились голоса, один женский. Вероятно, леди Лимбери или, возможно, ее служанки. Сэр Филип тоже должен быть там.

Было слышно, как в ярде или двух от нее кто-то тяжело дышал, и еще какое-то шуршание и скрип.

Должно быть, они находились на верхнем этаже одного из высоких зданий на мосту. Ее толкали и тянули по нескольким пролетам лестницы по пути сюда. Она спотыкалась и упала два раза, поскольку ничего не видела. Наверху они шли по голым доскам. Как далеко? Десять ярдов? Больше чем одна комната, скорее всего, – звук изменился. Потом ее затолкали в уборную, и она упала на колени.

– Посмотри на меня, – прошептал Кислая Мина. – Ты, пронырливая потаскушка.

Она глянула на него из-под ресниц. Он смотрел на нее и рукоблудничал, не столько из удовольствия от самого действа, сколько из удовольствия видеть лицо Кэт, когда он это делал.

Она закрыла глаза и постаралась отвлечься. Кислая Мина был лакеем Лимбери. Утром его не было в Пожарном суде. Возможно, он остался в доме Лимбери и понял, что его хозяйка собирается отправиться к отцу.

Ритмичные шорохи в дверном проеме продолжались, едва слышные из-за грохота воды внизу. Кислая Мина, должно быть, предупредил хозяина о планах хозяйки, поэтому Лимбери с Громвелем удалось настичь экипаж до того, как он пересек мост.

– О, ты шлюха! – Шепот был тихим и невнятным. – О, ты грязная шлюха…

Правда заключалась в том, что ждать помощи было неоткуда. Никто не знал, что она здесь. Даже если бы Марвуд узнал, что она села в карету с леди Лимбери, он бы подумал, что она по-прежнему там или что она вышла и направилась в Савой или, возможно, на Генриетта-стрит.

Если кто и мог помочь Кэт, так это она сама.

– Смотри на меня, – сказал Кислая Мина. – Смотри на меня.

Она плюнула в ту сторону, откуда доносился шепот.

Глава 43

Как посмели они оставить ее в таком положении, даже без забот служанки, да еще посреди такой убогости?

Филип и Громвель шептались за дверью, на лестничной площадке. Джемайма позвала Мэри, но никто не пришел. Она была сердита, несчастна и напугана – одновременно. Только гордость не давала ей расплакаться.

Наконец дверь отворилась, и вошел Филип. Она слышала тяжелые шаги Громвеля, который спускался вниз.

– Зачем вы привели меня сюда? – требовательно спросила Джемайма.

– Я вам говорил, – сказал Филип спокойно, словно они разговаривали за обедом у себя на Пэлл-Мэлл. – Отдохнуть и освежиться.

– Но это очень странное место. Здесь так грязно и старомодно. – Вдруг ей стало трудно дышать. Они замыслили ее убить? – Почему я здесь?

Он отвернулся и уставился через окно на реку.

– Мы должны заботиться о вас, мадам, – сказал он. – Вы были обескуражены, утомлены сегодня утром. Сами не знали, что делали и что говорили. А потом внезапно помчались к отцу, не сказав ни слова. Может, у вас лихорадка?

Джемайма боялась не столько Филипа – он все же был ее мужем, заинтересованным в ее существовании, – а Люциуса Громвеля. Она поняла, что всегда недооценивала его, высмеивая его старомодные костюмы и вычурные манеры. Он ей не нравился потому, что нравился Филипу. Но Громвель, несмотря на свои недостатки, был внушителен. Это он привел их сюда, и, похоже, это он всем заправлял.

– Где он? – спросила она. – Ваш приятель. – Ей претило произносить вслух его имя.

– Пошел разбираться с Халом и каретой. Скоро будет.

Воздух был промозглым и прохладным. Она огляделась. Ее привели в длинную, низкую комнату, чуть ли не галерею на верхнем этаже здания. За ней была еще одна комната, но дверь туда была закрыта. Они увели девушку куда-то туда. Сначала Громвель ее караулил, потом Ричард.

Стены были отделаны панелями темного дерева, расколотыми и треснувшими, а со стороны реки серыми от плесени. Штукатурка осыпалась с провисающего потолка, украшенного старомодной лепниной в виде роз и лент со следами копоти от свечей. Из одного угла веяло сыростью. Тут был высокий резной камин, но очаг был забит сажей и пеплом. Вся меблировка состояла из трех стульев, топорно сделанного буфета и скамьи с высокой спинкой, на которой она сидела.

– Мне холодно, – жалобно сказала она.

Филип кивнул в сторону второй комнаты:

– Там прочищен дымоход и огонь разведен. Но надо чуть подождать. Он немного дымит.

– Я не хочу видеть их. Ричарда и Громвеля.

– Значит, не увидите. Разве что мимоходом.

– Я хочу в Сайр, – сказала она, пытаясь придать голосу ноту властности. – Я хочу видеть отца. Велите подать экипаж.

– Сейчас это невозможно. – Он говорил терпеливо, как с ребенком. – Вы знаете это. На мосту никакого движения. Мы поедем туда позже, если пожелаете, если король разрешит мне взять отпуск. Возможно, в конце недели.

– Куда Мэри запропастилась? Она нужна мне.

– Она скоро вернется. Я послал ее купить еды и вина. Лавки на мосту опустошили, поэтому ей понадобится какое-то время. В любом случае я должен с вами сначала поговорить.

Филип сел на скамью рядом и взял ее руку, которая лежала на коленях. Она позволила ему это, безразличная, как мертвая рыба. Она отвернула голову и уставилась через окно на реку, позволив глазам пересечь гладь воды в сторону обуглившегося обрубка башни Святого Павла.