Эндрю Тэйлор – Лондон в огне (страница 48)
Эдвард Олдерли сплюнул, едва не попав мне на туфлю.
— Расходы даже представить страшно, сэр.
Его отец уставился на развалины:
— Тут уж ничего не поделаешь. — Господин Олдерли почесал лоб, запустив под парик длинные пальцы. — Однако могло быть и хуже. Другие оказались в той же ситуации, но в отличие от нас они не в состоянии справиться со столь тяжким бременем. — Он криво усмехнулся. — А значит, эти люди захотят избавиться от своих владений и связанной с ними ответственности, продав свое имущество по умеренной цене. Надо будет навести справки.
Понимая, что у меня нет причин задерживаться, я попросил разрешения откланяться.
Но Эдвард взял меня за локоть:
— Стойте. Где здесь таверна?
— Не знаю, сэр. На Чипсайде есть пивные ларьки. Но вряд ли вы отыщете таверну ближе Смитфилда или Мургейта.
— Черт побери!
— Незачем ходить по тавернам, Эдвард, — произнес его отец тоном, не допускающим возражений. — Пообедаем дома. Идем. Если желаешь, возле Ладгейта можно сесть в наемный экипаж, но пешком мы доберемся быстрее.
Я поклонился. Перед уходом господин Олдерли кивнул мне. Его сын и мажордом даже не взглянули в мою сторону.
В Савое мне сразу бросилось в глаза что-то красное. На фоне закопченной каменной стены на углу переулка, ведущего к дому Ньюкомбов, цвет казался особенно ярким и наводил на мысль о крови. Я быстро зашагал в ту сторону, по пути обдумывая все, что узнал на Боу-лейн, а в животе у меня между тем урчало от голода.
Я шел к углу, и звук моих шагов отражался от высоких оград по обе стороны улицы — эхо, как мяч, перелетало от одной стены к другой. Тут передо мной предстал солдат в форме королевской гвардии. Я на секунду забыл о своем голоде — на смену ему пришел страх.
Гвардейцы пришли за отцом.
Я бегом кинулся к дому.
— В чем дело? — громко спросил я. — Что происходит?
Солдат вскинул руку, останавливая меня.
— Мой отец болен, — затараторил я. — Клянусь, он не сделал ничего дурного. Спросите господина Уильямсона, заместителя милорда Арлингтона…
Тут подошел второй солдат, и я осекся, узнав лейтенанта Тёрло.
— Господин Марвуд? — спросил он таким официальным суровым тоном, будто видел меня впервые, хотя три недели назад, когда мы на барже доставили тело Джеремайи Снейда в Скотленд-Ярд, мы, как мне казалось, расстались добрыми приятелями.
— Сэр, вы хотите забрать моего отца? — спросил я. — Батюшка нездоров, сжальтесь…
— Нет, сэр. — Тёрло подозвал своих людей. — Я пришел за вами. Мне приказано сопроводить вас в Уайтхолл. Немедленно.
— Я арестован? — уже в который раз спросил я.
Тёрло даже не повернул головы. Однако он наконец-то мне ответил:
— Не имею права сообщать подробности.
— Если я не под арестом, почему позади нас стоят гвардейцы? И почему меня сопровождаете вы?
Казалось, Тёрло не расслышал. Однако он по-прежнему не смотрел в мою сторону.
Баржа ждала нас у Сомерсетской лестницы. Мы с ним уселись под навесом на корме, по обе стороны от нас стояли солдаты. Я оставил батюшку в слезах. Он не сомневался, что меня отправят в Тауэр и в земной жизни мы с ним больше не свидимся.
Течение благоприятствовало нам, и до Уайтхолла мы доплыли всего за десять минут. Я думал, что мы причалим к общей лестнице возле дворца, но мы поднялись выше по течению, к Собственной лестнице. Возле нее теснилось много лодок, одни пассажиры сходили, другие поднимались на борт. Но нам не пришлось ждать своей очереди: нам тут же указали на другую сторону лестницы, баржа подплыла к ней, и там мы высадились сразу.
Нас ждал слуга. Поднимаясь по лестнице, они с Тёрло о чем-то шептались. Двое солдат остались на барже, перекидываясь шутками с лодочниками, будто ничего особенного не происходило.
Вместе со слугой Тёрло провел меня через лабиринт из коридоров и покоев — старинные комнаты были тесны, а новые величественны и обставлены по последней моде — в маленькое помещение на первом этаже. Там стоял стол, два табурета и стул. Создавалось впечатление, будто мебель в комнате не меняли со времен деда короля. В камине горел огонь.
— Ждите, — приказал Тёрло.
Он обернулся. Слуга уже ушел. В первый раз Тёрло посмотрел мне прямо в лицо.
— Не знаю, арестуют вас или нет, сэр, — вполголоса произнес он. — Но мне дали строгий приказ доставить вас сюда со всей возможной поспешностью и предупредили, чтобы я не разговаривал с вами сам и следил, чтобы вы ни с кем не говорили.
Тёрло кивнул мне и вышел из комнаты. В замке повернулся ключ. Я осмотрел свою тюрьму. Много времени это не заняло: комната была три шага в длину и четыре в ширину. Через стекла маленького окошка в свинцовом переплете мощеный двор внизу представал в искаженном виде. Я различил только каменные плиты, заляпанные птичьим пометом, — неба отсюда было не видно.
Я сел за стол. На меня накатила усталость. Ничего хорошего в этой ситуации ждать не приходится. Судя по тому, как меня сюда доставили, я под подозрением. Несомненно, причина моего задержания в том, что я умолчал о пребывании Томаса Ловетта в Эльзасе. Или, может быть, тут не обошлось без Оливии Олдерли, но в таком случае я понимаю во всей этой истории еще меньше, чем мне казалось.
Часы тянулись медленно. За окном темнело. Раз или два я вставал из-за стола, чтобы подбросить углей в камин. О своем пустом желудке я старался не думать. Время от времени из-за двери доносились шаги, а один раз какой-то мужчина принялся громко бранить слугу. К этому времени единственным источником света в комнате было красноватое сияние угасающего огня. Я сидел за столом, уронив голову на руки и погрузившись в сумрачное состояние между бодрствованием и сном. Из него меня вывел звук поворачивающейся дверной ручки.
В замке скрипнул ключ.
— Марвуд? — Дверной проем заполнила фигура Чиффинча. Из-за его спины внутрь лился свет. — Почему вы, черт возьми, сидите в темноте?
Повернувшись, Чиффинч позвал невидимого слугу и велел тому принести свечи. Я встал, моргая от яркого света. Онемевшие руки и ноги плохо меня слушались, однако я постарался отвесить как можно более почтительный поклон.
— Долго вы здесь просидели? — спросил Чиффинч.
— Не знаю, сэр. — Мои мысли были тягучими, как густая каша. Подобрать нужные слова оказалось непростой задачей. — Сюда меня привезли около полудня или, может быть, в час дня.
Чиффинч пожал плечами:
— Эти олухи должны были принести вам еду и свечи.
— Зачем меня сюда доставили? — спросил я.
Сил на хорошие манеры не осталось, хоть я и знал: жаловаться на то, что меня заставили ждать, нельзя.
— Затем, что я вас вызвал, разве не понятно?
Во взгляде Чиффинча мелькнуло недовольство.
— Но, сэр, за мной прислали солдат…
— Я распорядился, чтобы вас доставили незамедлительно.
Чиффинч отошел в сторону, пропуская внутрь слугу. Тот поставил на стол свечи, а Чиффинч глядел на меня с хмурым видом: забрасывать его вопросами — непозволительная дерзость. Когда дверь за слугой закрылась, Чиффинч прибавил:
— Но дело оказалось не таким срочным, как я думал, поэтому вам пришлось подождать.
И конечно же, ему и в голову не пришло известить об этом меня, чтобы я не томился в страхе.
Я решил перевести разговор на другое:
— Сегодня утром я видел господина Олдерли.
— Что? — Чиффинч нахмурился еще сильнее. — Вы были в Барнабас-плейс?
— Нет, сэр, на Чипсайде. Там я случайно встретил господина Олдерли и его сына. Они ходили на Боу-лейн.
Чиффинч устремил на меня пристальный взгляд:
— На улицу, где жили Ловетты?
— Да, сэр. — В моей душе пробудилась робкая надежда: что, если Чиффинчу ничего не известно о моем отце и происшествии в Эльзасе? — Я последовал за ними. Пожар уничтожил дом. Но господин Олдерли и его сын зашли во двор. Вместе с мажордомом они оценивали, насколько велики разрушения. Я не знал, что этот участок земли принадлежит им.
Чиффинч пожал плечами:
— И что с того?
— Вспомните историю с Колдриджем. Такое впечатление, что господин Олдерли нашел способ обогатиться еще больше за счет Ловеттов.
— Это другой случай, — возразил Чиффинч. — Дом на Боу-лейн конфисковали, после того как Ловетт бежал за границу. А потом король даровал участок земли господину Олдерли.
Все это он сообщил мне резким тоном, давая понять, что дальнейших разъяснений не последует. Я знал, что Олдерли ссуживал деньги королю, и, пожалуй, вполне закономерно, что деловые отношения между ними этим не ограничивались.