Эндрю Тэйлор – Лондон в огне (страница 34)

На мощеном дворе я встретил грума: тот вел лошадь на конюшню. С трудом разбирая непривычный выговор слуги, я выяснил, что его хозяин только что вернулся и сейчас он разговаривает с садовником в нижнем саду.

Я зашагал в направлении, указанном грумом, и нашел господина Хаугего собственной персоной у входа в заросший лабиринт. Хозяин что-то обсуждал с мужчиной в темно-коричневой одежде, державшим в руках косу.

— Все это нужно убрать, — распоряжался господин Хаугего. — Выкорчевывайте заросли, чтобы и следа их не осталось. В течение года установлю здесь фонтан.

При звуке моих шагов он обернулся. Владелец оказался румяным стариком в парике, которого давно не касался гребень, с грубым, но добродушным лицом. Я отвесил поклон и представился. Прочтя мое рекомендательное письмо и увидев внизу подпись лорда Арлингтона, господин Хаугего вскинул кустистые брови:

— Значит, глиняные карьеры? На моих землях нет ни одного. А жаль — прекрасный был бы источник дохода. Не говоря уж об удобстве — я собираюсь расширять дом.

— Может быть, прежние хозяева знают, где в этих краях глиняные карьеры. Они до сих пор живут поблизости?

Хаугего покачал головой и обратился к садовнику:

— Ты что-нибудь слышал про глиняные карьеры в округе? Или про глину, пригодную для обжига?

Садовник дал отрицательный ответ и прибавил еще что-то, но его акцент был настолько сильным, что с таким же успехом он мог бы говорить на голландском.

— Что? — повысил голос Хаугего. — Кто?

Садовник произнес еще несколько фраз.

Хаугего повернулся ко мне:

— Он говорит: если кто-то и знает про карьеры, то матушка Граймс. Ее муж служил здесь управляющим — давно, еще до войны.

— Где мне ее найти, сэр?

— В домике в Бейнемском лесу.

Садовник резко втянул в себя воздух, а потом сложил два пальца крестом: жест, отгоняющий зло, в пояснениях не нуждался.

Хаугего хмуро взглянул на слугу и обратился ко мне:

— Если хотите, могу вас проводить.

Садовник что-то забормотал.

— Что хочу, то и делаю! — рявкнул на него Хаугего. — За работу.

Опираясь на косу, садовник устремил взгляд на приговоренный к вырубке лабиринт, а господин Хаугего повел меня вниз по склону к маленькому озерцу.

— С матушкой Граймс я встречался лишь однажды, — рассказывал хозяин. — Было это в прошлом году, мы тогда собирались окультуривать лес. В последний раз его приводили в порядок еще задолго до Кромвеля, и сейчас он в запущенном состоянии. Но потом мы решили его не трогать. Ходит молва, будто в лесу призраки. Деревенские обходят лес стороной. — Хаугего искоса бросил на меня настороженный, испытующий взгляд. — Матушку Граймс считают ведьмой.

Я промолчал, поскольку колдовство — так же, как религия и политика, — относится к предметам, которые с незнакомым человеком лучше не обсуждать. Мы прошли через ворота в заборе и оказались на лугу, спускавшемся к ручью, по берегам которого росли ивы и кусты бузины. Через ручей был переброшен мост, а на другом берегу темнел лес. Он оказался обширнее, чем я ожидал, — должно быть, акров десять-пятнадцать, не меньше.

Даже мне сразу бросилось в глаза, что ветви и кусты разрослись, образуя густую чащу, и повсюду валяются упавшие деревья. В воздухе стоял запах гниющей растительности. Тропа, по которой мы шли, была покрыта жидкой грязью и скользким слоем опавших листьев. Похоже, олени и лисы ходили здесь гораздо чаще, чем человеческие существа.

— Безлюдное место, — заметил я, гадая, как бы завести разговор о незнакомцах, появлявшихся в здешних краях. — Сюда, наверное, бродяги заходят?

— Нет. Бывает, за месяц ни одного чужака. Я, конечно, за подобными вещами не слежу, а вот матушка Граймс сразу бы заметила.

Хаугего обливался по́том, хотя шли мы медленно да и день был прохладный. Он вытер лоб рукавом.

— Когда-нибудь я и этот лес тоже вырублю, — произнес он. — Лучшую древесину продам, а остальное сожгу. А на освободившейся земле разобьем пастбище.

— А как же домик матушки Граймс?

— Снесу. Разве ж это домик? Так, коровник с дымоходом. Но матушке Граймс об этом ни слова, хорошо? Слышал, она приходит в волнение из-за сущих пустяков.

Мы вышли на поляну, посреди которой стоял маленький низенький домик. С годами крыша позеленела от мха, а местами из соломенной кровли росли молодые деревца и сорняки. Из печной трубы, грубо сложенной из кирпича и кремневой гальки, в пасмурное серое небо поднималась струйка дыма. Дверь была сколочена из грубых досок, потемневшее от времени дерево покрывали трещины. По краю поляны за домиком журчал ручей.

— Не представляю, как она здесь живет, — прошептал мне на ухо Хаугего. — Рассказывают, старуха питается корешками, листьями, орехами и ягодами, будто лесной зверек. Но наверное, деревенские под покровом темноты носят ей еду.

— Из милосердия?

— Нет. Надеются заслужить ее расположение. Или хотя бы не навлечь гнев.

Хаугего задержался на краю поляны. Я взглянул на ручей. В одном месте берег полого спускался к воде, и земля размокла. Там я заметил множество следов. А у самой воды на кусте сушилось что-то белое. Сорочка старухи? Я шагнул ближе. Похоже на мужскую рубашку.

— Господин Марвуд?

Хаугего уже стоял у двери и собирался постучать. Я присоединился к нему. На стук никто не ответил, и через некоторое время хозяин Колдриджа вскинул кулак и как следует ударил по двери два раза подряд.

Внутри скрипнула щеколда. Хаугего попятился, врезавшись в меня. Дверь открылась наружу, и в нос нам ударило застоявшееся зловоние. На пороге стояла маленькая полная женщина. Даже не собираясь кланяться хозяину, она лишь молча глядела на него — причем не на лицо, а на серебряную пряжку у него на поясе.

— Доброго дня, госпожа Граймс, — приветствовал ее господин Хаугего. Его голос стал вкрадчивее, к тому же он вдруг заговорил с запинками. — Как поживаете?

Старуха ничего не ответила, лишь взмахнула руками. Этот жест мог означать что угодно: «А то сами не видите», «Выживаю как могу» или даже «Вам-то что за дело?».

— Мы пришли попросить вас об услуге, — продолжил Хаугего. — Это господин Марвуд, он прибыл из самого Лондона.

Он выдержал паузу, но матушка Граймс упорно молчала. У меня по коже пробежала дрожь. Было в этой женщине что-то не вполне человеческое. Она была одета в платье из мешковины и замызганный передник. Из-под мятого чепца выглядывало морщинистое лицо. Вздернутый нос смахивал на свиной пятачок. И на подбородке, и на щеках седые волоски. Карие глаза маленькие и глубоко посаженные. Определить возраст матушки Граймс я не смог: ей могло быть как сорок, так и восемьдесят.

— Слышали, в конце лета в Лондоне случился большой пожар?

Наконец старуха ответила: голос у нее был тихий и скрипучий, как будто она редко им пользовалась.

— После сбора урожая надо сжечь жнивье, потом вспахать землю, и только потом можно сеять семена для следующего урожая.

— Да, госпожа, вы правы. — Хаугего в очередной раз вытер пот со лба. — Город обратился в пепелище, и король приказал, чтобы новые здания строили из кирпича и камня: тогда огонь больше не поглотит Лондон.

— Король не нуждается ни в кирпичах, ни в камне, — сообщила ему матушка Граймс. — У Его отца много чертогов.

«Тысяча чертей! — пронеслось у меня в голове. — Старуха говорит о короле Иисусе. Меня угораздило наткнуться на очередную мечтательницу — ни дать ни взять мой батюшка! А эта старуха еще и ведьма в придачу. Неужели она и впрямь занимается колдовством?»

— Для кирпичей нужна глина.

Матушка Граймс покачала головой. Она потянулась к щеколде, будто собираясь захлопнуть дверь прямо у нас перед носом.

— Оставьте меня, — произнесла она. — Я устала.

— Пожалуйста, госпожа, уделите всего минутку, — обратился к ней Хаугего.

Старуха нараспев пробормотала что-то себе под нос: то ли молитву, то ли проклятие. Слов я не разобрал, но злобный тон уловил. Хаугего попятился.

— Госпожа, вы с мужем наверняка работали у семьи, которая жила здесь до господина Хаугего, — вмешался я. — Прежние хозяева, случайно, не обсуждали при вас глиняные карьеры в округе?

— Нет, — ответила матушка Граймс.

В первый раз она посмотрела мне прямо в лицо, да и бормотать перестала.

— Наверное, мне стоит побеседовать с ними самому. Кто-нибудь из них живет поблизости?

Старуха покачала головой:

— Никого не осталось.

— А как же юная леди? Кажется, трактирщик говорил, что…

— Нет.

Матушка Граймс глядела мне в глаза, а ее губы беззвучно шевелились. Меня снова бросило в дрожь. Я не суеверен, но кому же понравится, когда на него накладывают проклятие?

Хаугего дотронулся до моего рукава:

— Идемте, сэр. Госпожа Граймс нам помочь не может, да и нехорошо задерживаться, когда… нам не рады.

Он поклонился матушке Граймс. Я покорно последовал за Хаугего. Когда мы шли через поляну, я заметил две вещи.