Эндрю Тэйлор – Лондон в огне (страница 26)

А когда король вернул себе престол, изменить взгляды отцу не позволила порядочность, а скрыть их — глупость. Батюшка частенько твердил мне, что в жилах Карла Стюарта течет та же кровь, что и в жилах его родителя, а посему он дьяволово отродье, охочее до иноземных шлюх, и папист в протестантском обличье. Отец напоминал мне, что на наших глазах голову венценосной особы уже один раз отделили от тела. Если на то будет Божья воля, мы вполне можем стать свидетелями второго подобного события.

Уже тогда я отдавал себе отчет, что рано или поздно эта точка зрения приведет к противостоянию между отцом и властью. Когда его наконец арестовали, он был крепким мужчиной средних лет. А пять лет спустя на волю вышел старик, слабый и телом, и разумом.

Но, увы, в тот день батюшка заблудился не только в собственных мыслях. Когда вечером я вернулся из Уайтхолла, госпожа Ральстон ждала меня на кухне:

— Старик где-то бродит. Одному Господу ведомо, куда его понесло.

— Он в саду?

— Да кто ж его знает?

Я с трудом сдержал гнев: эта женщина говорила о моем батюшке, будто о загулявшей собаке.

— Давно он вышел из дома, госпожа?

— Когда начинало темнеть.

Я глянул на колышки у двери:

— Без шляпы? Без плаща?

Госпожа Ральстон пожала плечами:

— Я ему не мать. Он взрослый человек.

Я повернулся к двери.

— Господин Ральстон недоволен, — сказала мне в спину госпожа Ральстон. — Он принял решение: вашему отцу здесь не место. Вы уплатили за комнату до будущей пятницы, ну а после этого срока ищите другое жилье.

В саду было прохладно, здесь до меня долетали запахи с реки. Шел мелкий дождь, и эта морось ощущалась как легкое, ласковое прикосновение. Тучи скрывали звезды.

Мои глаза привыкли к сумеркам. Сад, в котором господин Ральстон выращивал фрукты на продажу, отличался удивительной симметричностью, ведь хозяин по природе своей любил порядок. Я медленно ходил взад-вперед по длинным прямым дорожкам, полагаясь не только на зрение, но и на память. Бродя по саду, я звал батюшку.

По обе стороны от меня виднелись грядки, на которых господин Ральстон выращивал овощи, зелень и вообще все, что годилось для салата. Наконец я зашел во фруктовый сад, занимавший больше четверти от всего надела Ральстонов. Яблони, груши, сливы стояли вдоль южной стены ровным строем, точно кавалерия «железнобоких»[11] на параде.

— Сын мой! Сын мой!

Отец сидел на мокрой земле, прислонившись к стволу одного из штамбовых деревьев.

— Это яблоня, — стуча зубами от холода, выговорил батюшка.

— Да, отец. Пойдемте в дом.

— Яблоня. Ева отведала плод с ее ветви и навлекла вечное проклятие и на себя, и на все колена рода человеческого, вышедшие из ее чрева.

— Уже поздно, сэр. Дайте я помогу вам встать.

Руки и ноги отца окоченели. Цепляясь за мое предплечье, он с трудом поднялся с земли. Его тщедушное тело оказалось неожиданно тяжелым. Я повел его обратно в коттедж, он еле брел, пошатываясь. Когда мы добрались до кухни, там было темно: Ральстоны ушли спать и забрали с собой свечу. Но тлевшие в очаге угли еще светились. Я зажег тонкую свечу от уголька и при ее свете отыскал на комоде наш подсвечник.

— Король приближается, — объявил батюшка.

— Да, сэр. — Я переставил стул поближе к очагу и подвел к нему отца. — Садитесь.

Я принес его плащ и набросил старику на плечи.

— Не выходите больше из дома после наступления темноты. К тому же холодает. А если куда-то собираетесь, обязательно надевайте плащ и шляпу.

— Да, — согласился отец. — А как же иначе? Вовсе незачем мне об этом напоминать.

Его голос прозвучал резко и уверенно, совсем как в былые времена.

Я спросил:

— Скажите, сэр, вы знаете человека по фамилии Колдридж?

— Колдридж? Нет.

— Может быть, вы слышали о нем?

— Нет. — Батюшка подался вперед, и я понял, что мыслями он снова в собственном мире. — Но если хочешь, я тебе кое-что скажу.

— И что же?

— Король приближается.

— Едва ли, — заметил я. Взяв чайник, я вылил в чашку оставшуюся на дне теплую воду. — Пейте. Вам нужно согреться.

Батюшка попытался встать:

— Король…

Я осторожно усадил его обратно.

— Какое дело его величеству до простолюдинов вроде нас? А нам до него? Пожалуйста, пейте.

Отец взял чашку, но пить не стал.

— Король явится всем, Джеймс, — и сильным мира сего, и беднякам.

Тут у меня возникли подозрения.

— О каком короле вы говорите, сэр?

— Да уж конечно, не о греховоднике Карле Стюарте, сыне простого смертного! Я о короле Иисусе.

Той ночью я почти не сомкнул глаз. Лежа в постели, я слушал храп спавшего рядом отца.

Перед рассветом я ненадолго задремал, и разум мой перенесся туда, где границы между прошлым и настоящим размыты и где обитают и сладкие грезы, и ночные кошмары. Вернувшись в детство, я снова шагаю к воротам Уайтхолла, обрамленным двумя высокими башнями. Черно-белая кирпичная кладка напоминала шахматную доску. Однако, как ни высоки были ворота, над ними возвышалось массивное здание из камня и стекла, раскинувшееся слева параллельно стене.

Справа тоже тянулись стены, и, таким образом, толпа оказалась зажата со всех сторон: выйти можно было только тем же путем, каким мы пришли. Солдаты выстроились вдоль стен, а особенно большая группа собралась возле высокого здания. Шлемы и нагрудники так и сверкали. Красные кушаки напоминали яркие кровавые полосы.

Какой-то мужчина сообщил:

— Он уже здесь, господин Марвуд.

— Где? — спросил отец.

Мужчина указал на массивное здание, возвышавшееся у него за спиной:

— Там. В Банкетном доме.

— Скоро начало?

— Никто не знает. — Мужчина кивнул в сторону задрапированного черной тканью помоста у стены особняка. — Его выведут сюда.

Время шло.

Я мерз все сильнее и сильнее. Толпа пребывала в постоянном движении, и меня, маленького и неугомонного, то и дело толкали или наступали мне на ноги. Я проголодался. При одном упоминании о Банкетном доме мой рот наполнился слюной. Внутри наверняка собрались знатные леди и джентльмены, а также командиры солдат — капитаны и полковники, и все они вкушают огромные куски мяса, утопающие в подливке на золотых блюдах.

Внезапно все часы вокруг принялись бить. Отец растирал мне руки, согревая их. Он дал мне горбушку от вчерашней буханки хлеба, чтобы я немного перекусил, и отрезал ножом с роговой рукояткой ломоть твердого сыра.

— Молодец, что не капризничаешь, — произнес отец. — А сейчас наберись храбрости, дитя мое, — ради короля Иисуса.

Джон навис над госпожой Ноксон. Щеки раскраснелись, подбородок выпячен.

— Клянусь, госпожа, этот человек шел за мной.

— Глупости! Поставь пока сундук в углу рядом с комодом.