Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 65)

Он не раскис, не расплакался, не начал заикаться, не затрясся, как трус. Он удержал под контролем мочевой пузырь, он сохранил достоинство. Сеньор Вальдес был доволен, что не дал команданте Камилло повода для еще большего презрения, но, боже, как же он был напуган! Днем в саду он боялся, что Катерина оставит его, и паниковал, что она может превратить его в своего мужа. В доме мадам Оттавио он боялся команданте Камилло, боялся того, что тот может сказать, что тот может сделать Катерине, если Вальдес не заступится за нее, и что он может сделать ему самому, но настоящий ужас пришел потом, по дороге домой.

Сеньор Вальдес устал бояться. Кровь болезненно пульсировала в обрубке, возрожденном к жизни поцелуями Катерины, но сеньор Вальдес не желал больше любить. Он хотел вернуться в то время, когда жизнь других людей его не касалась, но было поздно. Он отведал плода с древа познания добра и зла и увидел наготу свою. Дороги назад, к незнанию, не было.

Заперев дверь, он даже хотел притащить в прихожую мебель и устроить у входной двери баррикаду — будто это могло что-то кардинально изменить, а не добавило бы лишь пару минут мучительного ожидания. Конечно, он понимал, что все усилия бессмысленны — одним движением руки команданте способен заставить его исчезнуть, как исчезает кролик в шляпе фокусника, как когда-то исчез его отец.

Сеньор Вальдес напомнил себе, как героически пытался спасти Катерину, и на секунду страх немного отпустил. Да, он молодец, не побоялся бросить вызов команданте, и теперь Катерину надо было предупредить об опасности. Однако сеньор Вальдес не сделал этого.

Чтобы предупредить Катерину, ему пришлось бы покинуть обманчивую безопасность квартиры, искать по темным улицам квартиру, в которой раньше не бывал, но где команданте вполне мог устроить засаду. Никогда! К тому же сеньор Вальдес решил, что Катерине это уже не поможет.

«Нет, ей это совсем не поможет, — сказал он себе. — Лучше подождать до утра. Если я не найду ее в «Фениксе», постараюсь встретиться с ней в университете или попрошу Кохрейна передать записку. И с чеком надо разобраться, объяснить ей все еще раз. Да. Лучше подождать до утра».

Так он придумал оправдание своему бездействию. Доктору Кохрейну, искренне считающему себя трусом, было бы стыдно даже думать так, но у сеньора Вальдеса в голове осталась одна мысль — как лучше обезопасить себя? Обезопасить себя, вот что сейчас самое важное! Самое важное в мире.

Он плеснул себе полстакана бренди и удивился, заметив, что руки не дрожат. И еще больше удивился тому, что заметил это.

Сеньор Вальдес стащил туфли, небрежно, поддевая носком одной туфли задник другой — что, как мы знаем, сильно портит колу, — в носках подошел к окну и встал сбоку, глядя на улицу с ее цепочкой движущихся красных огней.

Вид Кристобаль-аллеи еще больше расстроил его. Несмотря на то что джунгли были давно вырублены, змеи бежали из своих нор, а ягуаров прогнал шум барабанов и дым костров, сеньор Вальдес знал, что их место занял еще более свирепый зверь, тот, что не боится ни света, ни тьмы, чей укус смертелен для каждого.

И тогда сеньор Вальдес сделал то, чего не делал с детства. Он подошел к стене, нащупал рукоять дедовой сабли и вытащил ее из медных ножен, по-прежнему промасленных, чтобы защитить метал от соленых брызг океана, которых клинок не пробовал несколько десятилетий. Сабля напомнила ему о родовых корнях, о крови, гордости, чести, и он сжал ее рукоять и сделал несколько выпадов, следуя, как всегда, наставлениям деда: «Держи выше конец!», или «Ногу отставь подальше назад», или «Молодец, так держать! И запомни — никогда не давай саблю тому, кто не умеет танцевать».

Сеньор Вальдес умел танцевать. В безмолвной квартире он пел себе Танго Смерти, неслышно двигаясь по ковру, как большая грациозная кошка.

ни друзей ни любви ни страны ни богов только горечь и боль в моем сердце живут

Рыжая кошка вернулась туда, откуда начала путь, перейдя через дорогу и прокравшись в бордель, а для чего? Чтобы он мог опять и опять совершать ритуальные выпады, кружиться, приседать, резко выбрасывая руку вперед, касаясь кончиком сабли лежащей на диване подушки, но не протыкая ее, думая о том, не так ли ощущалась бы под острием пульсирующая кровью точка между ключицами команданте.

Он вспотел и устал. Ему стало жарко. Закончив, сеньор Вальдес допил бренди и отправился спать, прихватив саблю с собой. Он лежал на простынях, что хранили запах Катерины, на ее подушке, и тяжесть сжатой в руке рукояти успокаивала его.

Вскоре доктор Кохрейн захрапел в своем кресле, и Катерина поднялась. Она забрала из его пальцев липкую от бренди чашку и поставила на полку у окна.

Она выглянула на улицу. Катерина не имела представления, в какой части города находится, но точно знала, что должна увидеть Чиано, поцеловать его и удостовериться, что у них опять все хорошо.

Катерина тихонько прикрыла за собой дверь и, спустившись по темной лестнице, вышла на улицу. К тому времени полицейская машина давно уехала. Шпики сочли, что видели достаточно.

Катерина постояла на краю тротуара, решая, в какую сторону пойти, и в конце концов решила двигаться вниз. Так ей всегда говорил папи: «Если заблудишься в горах, дочка, иди вниз. Ручьи текут вниз, собираются в реки, а там, где реки, всегда можно найти людей — они помогут тебе, малышка, вернуться к своему папи».

Людей легче найти в городе, весь город зарос ими, как сорняками: дома, улицы, они снуют повсюду, словно муравьи, и тем не менее живут жизнью гораздо более обособленной, чем пастух, высоко в горах выпасающий стадо овец. Возможно, он приходит в деревню всего раз в месяц, чтобы выпить в забегаловке или купить новые штаны, но все знают его по имени. Соседи осведомлены обо всем, что происходит в его жизни, хотя большую часть времени он проводит в горах, и, если он вдруг не появится на деревенском празднике, люди заметят это и пошлют за ним.

Но в городе… Здесь спят на голой земле, завернувшись в вонючие одеяла, старики от слабости ползут по улицам на четвереньках, но никто не скажет им: «Матушка, поешьте хлеба» или «Войдите и разделите с нами наш скудный ужин». Городские люди проходят мимо, отвернувшись, едут на своих машинах, не глядя по сторонам, и она стала одной их них. Что она узнала за два года жизни в городе, с кем познакомилась? Узнала путь из университета до своей квартиры, подружилась с Эрикой, полюбила Чиано, вот и все. А сейчас совсем потерялась в лабиринте улиц.

Катерина спустилась с холма, и это привело ее к шоссе. За домами она услышала его рокот, напомнивший шум водопада, спрятанного далеко в лесу. Машины фарами прожигали в небе белые дыры, фонари выстроились вдоль дороги бесконечной чередой безжизненных оранжевых огней. Катерина повернула назад. Она нашла реку, но эта река оказалась слишком быстрой и широкой, и перейти ее вброд было невозможно. И Катерина снова пошла вверх по склону, сворачивая с одной кривой улочки на другую, пока вдали не забрезжили неоновые рекламы магазинов и баров. Она знала, что там найдет остановку автобуса, и, хотя сама и не представляет, где находится, водитель автобуса вывезет ее обратно в центр.

Болтающееся на столбе покореженное расписание представляло собой оптимистическую ложь, а когда автобус пришел, оказалось, что у него другой маршрут. Чтобы доехать до Кристобаль-аллеи, Катерине пришлось пересесть на другой автобус. Она колесила по городу, но, погруженная в мысли, не замечала времени. Катерина думала о том, чем сможет помочь своему Чиано, какие особые дары — кроме себя, разумеется, она должна сложить у его ног, чтобы он поверил, что любим. Конечно, Катерина спасет его — пусть он и порченый товар. Глупость какая — порченый товар! Все мы чем-то попорчены, посмотреть хотя бы на доктора Кохрейна. Чиано будет спасен, и Катерина знала, что она — единственная, кто может сделать это. Точно, она была права, она действительно могла спасти Чиано — если бы он сам захотел спастись.

Когда-то священник маленькой горной церкви рассказал пастве притчу о гадкой старухе, которую в наказание Господь отправил в Ад и заставил там голодать. Но старуха так жалостливо причитала и молилась, что Господь смилостивился и спустил вниз заплесневелую морковку на веревке, чтобы старуха уцепилась за веревку и вылезла из Адской ямы. Однако когда другие души увидели, как старуха поднимается вверх, они схватили ее за ноги в надежде тоже выбраться, а она, вместо того чтобы помочь им, начала яростно отбиваться. В результате веревка оборвалась, и ком людских душ упал обратно в яму.

Катерина забыла эту притчу, а в тот момент она могла бы пригодиться.

Автобус остановился, запыхтев, открыл двери, и она сошла. Даже в этот час на Кристобаль-аллее было полно машин. Чтобы перейти улицу, Катерине пришлось идти до перекрестка, лавируя, пробираться сквозь медленно ползущие автомобили, а потом по другой стороне бежать в обратном направлении до маленького темного переулка, где она жила.

Катерина шла медленно — быстрее не позволяли взрослые туфли, которые она надела, чтобы купить обручальное кольцо. Сторонясь темных подворотен, она без приключений добралась до парадной и, спотыкаясь в темноте, поднялась по грязным, скрипучим ступеням. Тихо повернув ключ в замке, быстро прошла по темной квартире к своей кровати, где на тумбочке лежала пухлая папка. Катерина взяла ее и, не задерживаясь, вышла обратно в ночь, на улицу.