Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 60)

Он был зол и обижен. Зол на себя — за то, что так сильно расстроился из-за глупого, ребяческого жеста. Она выбрала лучший способ оскорбить его — конечно, еще эффектнее было бы разорвать чек на мелкие кусочки и разбросать по всему саду, но так же бессмысленно, поскольку чек был выписан на его имя, а не на ее.

«Она прекрасно знала, что я просто попросил бы выписать мне новый взамен утерянного, черт подери», — мрачно подумал сеньор Вальдес и представил выражение лица банкира Маррома, когда он увидит чек. А свежий выпуск «Салона» вот-вот появится в магазинах! Он опять сделается центром внимания — он и его огромный гонорар, ведь на чеке ясно написано, кто отправитель. Конечно, сеньор Марром это заметит. Наверное, скажет что-нибудь лестное, изобразит какой-нибудь комплимент. Сеньор Вальдес, вздохнув, подумал, как приятно будет опять услышать комплимент. Нет, разумеется, он не собирается оставлять деньги себе. Это деньги Катерины, но она все равно не сможет их получить, пока гонорар не переведут на его счет. Он отдаст ей все, до последнего сентаво. На секунду сеньор Вальдес подумал, что было бы здорово, если бы Мария случайно оказалась в банке, но опомнился. Что за глупая мысль!

Он сложил чек по старому сгибу и убрал в бумажник. Он дал время Катерине прийти в себя и вернуться. Черная птица, вволю наигравшись с листьями, в последний раз проскрипела свою песню и улетела прочь.

За два квартала монотонно гудел и завывал транспортный поток — как ветер на пустынном пляже. Сеньор Вальдес начал подумывать о том, что делать дальше.

А на другой стороне сада, сидя в пыльной машине, команданте Камилло следил за доктором Кохрейном и Катериной. Вначале его внимание привлекла ее быстрая походка, аура беспокойства, гнева и страха. Девчонка! Она быстро шла по дорожке прямо на доктора Кохрейна. Команданте презрительно фыркнул. Как можно назначать встречи в таком людном месте? Да они вообще не имеют представления о конспирации!

Доктор Кохрейн поднялся и приподнял шляпу — даже ручку поцеловал, старый козел. Впрочем, если такие старомодные штучки-дрючки помогают старику залезть в эти хорошенькие трусики, тем лучше для него — команданте не возражает.

Команданте опустил стекло, и в салон машины проникло птичье пение — как бусинки, падающие на пол с разорванного ожерелья.

Девушка была явно расстроена. Нечистая совесть, что еще? Боже, сколько раз он видел, как такие вот девчонки сами доходили до края, и ему оставалось лишь чуточку подтолкнуть! Мягкое заверение, что они будут чувствовать себя намного лучше, когда признаются, и — слезы градом сыпались из глаз, а вместе со слезами — слова. Ха! Команданте читал отчаяние на ее лице. Девчонка готова расколоться. Чувствует, наверное, что они со стариком давно на крючке.

Доктор Кохрейн открыл ворота, учтиво поклонился и пропустил ее вперед. Вы только посмотрите на этого кабальеро! Впрочем, опять-таки кто он такой, чтобы судить? Видать, уловки старикана работают!

На площади доктор Кохрейн предложил ей руку, и они пошли в сторону университета.

Команданте притворялся, что читает газету, но не поднимал ее, загораживая лицо, как делают сыщики в дешевых фильмах — такой горе-детектив сразу привлечет к себе внимание. Коменданте знал, что никто так не выделяется в толпе, как тот, кто отчаянно старается держаться незаметно. Поэтому, когда девчонка и старик вышли на улицу, он сложил газету и откинулся на спинку сиденья, глядя перед собой. Когда они проходили мимо его машины, он зевнул, закрыв рот рукой. Они не заметили его.

В течение трех долгих секунд они проходили мимо приоткрытого окна машины. Не поворачивая головы, команданте изо всех сил напряг слух. Он услышал, как доктор Кохрейн сказал что-то вроде: «После стольких лет…», а потом: «революция». Больше он ничего не расслышал. Голос старика звучал вкрадчиво, успокаивающе. Команданте не потребовалось много времени, чтобы заполнить пробелы: «После стольких лет мы приближаемся к цели». Или: «После стольких лет дураки-полицейские так и не научились выслеживать нас».

А вот и нет, старый козел, подожди, немного тебе осталось. Команданте со сладкой тоской вспомнил годы молодости — да в те дни за одни эти слова можно было поставить к стенке. Разрешалось прямо на улице отстреливать предателей. А почему нет?

Он вытянул указательный палец им вслед и негромко сказал:

— Паф.

Пиф-паф. Пиф-паф. Все просто. По два выстрела на каждого. Один — чтобы сбить с ног, другой кон-тральный — в голову. Чисто, просто, а потом надо вызвать труповозку, чтобы убрали с улицы грязь. Но сейчас все изменилось. Теперь все болтают о каких-то правах, открытых процессах, прости господи, и международных стандартах. Полное дерьмо.

Впрочем, принципиально ничего не изменилось. В мире всегда были и будут глупые, слабые, никчемные людишки, которые искренне полагают, что правила написаны не для них, что они сами могут решать за себя свою судьбу и тащить в Преисподнюю страну. Но, к счастью, есть и сильные люди, готовые показать этим тварям, насколько они не правы. Команданте принадлежал к последним, он гордился своим положением, и не он один — во всей стране полно законопослушных граждан, благодарных ему и другим воинам за то, что могут спокойно спать по ночам. Но эти — эти не испытывали к нему благодарности, и он их ненавидел.

Взять доктора Кохрейна, например: типичный пример глупого, безвольного слабака, думающего, что может в одиночку бороться с команданте. Идиот! Без сильного лидера революцию не сделаешь. А старый Кохрейн уверен, что, спев песенку, изменит мир! Когда такие люди понимают, что систему им не сломить, они готовы встать перед ее мощью и позволить ей сломить себя. Но старый Кохрейн не бомбист, это точно. Он слишком любит людей: ведь когда он увидел бегущую к нему Катерину, его первым и единственным инстинктивным желанием было — помочь.

На самом деле доктор Кохрейн был весьма раздражен тем, что ему помешали досмотреть шоу садовника. Однако когда он узнал, кто именно бежит по дорожке, всхлипывая в белый носовой платок, пряча глаза и шмыгая носом, когда понял, что она — своя, он забыл о раздражении и обратился к ней с участием, вежливо приподняв шляпу:

— Катерина, дорогая, могу я вам чем-нибудь помочь?

Ей стало ужасно неловко. Она еще не опомнилась от разговора с Лучано и не была готова к встрече с доктором, но повернуться и убежать обратно тоже не могла.

Катерина с трудом выдавила:

— Здравствуйте, доктор Кохрейн. Спасибо. Все хорошо.

Но когда он обратил на нее грустные старые глаза, что-то прорвалось внутри у Катерины: слезы потекли ручьем, а через несколько минут доктор Кохрейн получил подробный отчет о случившемся.

— Давайте пройдемся, — сказал он.

Он открыл выходящую на улицу калитку и дал ей пройти первой, а затем вышел сам, подав ей руку. Катерина заметила красавца-садовника с садовыми ножницами в руке и рассеянно подивилась его злому взгляду. Садовник с раздражением закрутил свои длинные черные волосы в конский хвост и закрепил резинкой.

— Ах, мне не следовало рассказывать вам об этом, — пробормотала Катерина, — мы хотели сообщить об этом позже.

— Все и так знают.

— Как это?

— Конечно, знают. Все в университете.

— Знают, что мы скоро поженимся?

Доктор Кохрейн с удивлением посмотрел на Катерину и впервые заметил, что она выше его ростом.

— Жениться? Нет, об этом никто не подозревает. Но все знают, что вы… вместе.

— Ах так, — протянула Катерина. — Вместе? И все об этом знают?

— Не волнуйтесь, дорогая. Никто нынче не обращает внимания на такие вещи.

Катерина промолчала. Она не стала напоминать доктору, что она как раз очень сильно обращает внимание на такие вещи.

— Я сама навязалась ему, — сказала она. — Мы еще толком не были знакомы, а я уже умоляла его переспать со мной. А он отказался. Он настоящий джентльмен. Не надо его винить.

— А сейчас вы собираетесь пожениться.

— По крайней мере еще час назад собирались. Мы как раз шли выбирать мне кольцо.

Доктор Кохрейн остановился на краю тротуара и потряс тростью в направлении сеньора Вальдеса.

— Он еще там, уверен, он ждет, когда вы образумитесь и вернетесь к нему. Бегите же, дитя мое, бегите к нему. Просите прощения за свое глупое упрямство, вините во всем свою молодость, нет, лучше обвините его в своей молодости и, ради бога, не спорьте с ним. Клянусь, через час на вашем пальчике засияет колечко.

— Вы говорите это таким тоном, как будто пытаетесь меня предостеречь.

— Вы должны кое-что знать, милочка, прежде чем совершите столь необдуманный шаг, — доктор Кохрейн помедлил, но Катерина молча смотрела на него. — К сожалению, сеньор Вальдес — не очень приятный человек.

— Чиано замечательный!

— Может, и замечательный, но все равно неприятный. Он замечателен своим талантом: уже оставил миру дюжину прекрасных романов, которые переживут всех нас, а я, к примеру, так и не вывел Теоремы Кохрейна. Сеньор Вальдес успел сделать гораздо больше, чем любой из нас, но с любовью вспоминать будут других, менее замечательных. Его — нет.

— О, как вы не правы! Я люблю его.

— Я верю вам. Сейчас любите.

— Я никогда не перестану любить его. Я себя знаю. Я не ребенок.

— Совершенное дитя.

— Неправда! Я старше, чем кажусь.

— Да, — сказал доктор Кохрейн. — Я читаю это в ваших глазах.