Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 35)
— Похоже, у тебя хорошее настроение, — осторожно заметила Катерина.
— Похоже, да. Я только немного удивился, увидев тебя здесь.
— О, прости. Может быть, мне уйти? — Она потянулась носками теннисных тапочек к полу, дразня его. — Не хочу надоедать тебе.
— Не смей! Ни в коем случае! Давно здесь сидишь?
— Не очень. С полчаса. Ты на меня не сердишься?
— Нет.
— Точно?
— Почему я должен сердиться?
— Мы расстались как-то странно. — Она взглянула вниз, на свои старые выцветшие тапочки. — Я хотела сказать, что зря заговорила про этот шрам. Я же не хотела тебя обидеть! Прости.
— Да я не обиделся. И ты оказалась права. Это я должен извиниться.
— Вот глупыш. Ты хочешь об этом поговорить?
— Не особенно. — Сбитый с толку, сеньор Вальдес прислушался к себе. Как он может говорить о чем-то, чего не видит и не понимает? — Знаешь, не все можно вылечить путем разговоров. На самом деле ничего нельзя вылечить, вот ведь незадача! Когда ты дорастешь до моего возраста, ты тоже это поймешь, однако еще пару часов назад мне так хотелось поговорить, что я умирал от этого желания.
— Ну и что же, поговорить — это так естественно! И ты не прав, переговорами останавливают войны.
— Единственное, что может остановить войну, — это превышение порога коллективной боли. Когда люди устают от боли, они перестают воевать.
— Когда люди устают от боли, они начинают говорить, — заметила Катерина.
Сеньор Вальдес достал из кармана ключи.
— Поднимешься наверх?
— Опять?
— Да.
— А ты хочешь, чтобы я поднялась?
— Да. А ты хочешь? Опять?
— Да.
Он взял ее за руку, и они зашли в лифт. Двери закрылись, сеньор Вальдес поднял руку Катерины и поцеловал ладонь.
Катерина сказала:
— Тебе везет! У тебя есть такое тихое место, где ты можешь укрыться от всех.
— Ты имеешь в виду лифт?
— Я имею в виду чудесную квартиру, но, кстати, лифт тоже хорош. Так приятно, что здесь никто не подслушивает и не подглядывает за тобой, что можно делать все, что хочешь. Целоваться, например.
Лифт остановился.
— У тебя, значит, такого места нет? — спросил он.
— Никогда не было. Сейчас я живу в студенческом общежитии, одна, конечно, но вокруг полно людей. А до этого мы все жили всей семьей в одной комнате.
— И отец, и мать?
— Ну да, за занавеской.
— За занавеской?
Пораженный, сеньор Вальдес даже остановился. Как мало эта девушка прожила, в какой бедной семье выросла, и тем не менее как сильно он желал, чтобы она заняла место в
— Да, за занавеской, — подтвердила Катерина со смешком. — На ночь мы ее задергивали, так что комната делилась на две части. Но в то время мы были еще малы. И знаешь, не самое плохое чувство на свете — знать, что мама и папа по ночам любят друг друга.
Любят друг друга. Ее отец и мать при детях занимались любовью, отгородившись от них лишь занавеской, и все же она спросила его, не хочет ли он заняться с ней сексом.
— Нет, конечно, — сказал он. — Не самая плохая вещь. — Он отпер дверь. — А что, в вашем доме и теперь только одна комната?
— Не знаю. Не думаю.
Она подставила ему лицо для поцелуя, но он смотрел мимо нее.
— Но как же ты оказалась здесь, как смогла вырваться из ужасной нищеты? Доктор Кохрейн уверял меня, что ты — одна из его лучших студенток.
— Мне повезло, — сказала Катерина просто. — И люди были добры ко мне. И потом, я же работаю. Все время работаю. Я умею работать.
— Да, понимаю.
Он положил руку на ворот ее легкой блузки, сжал пальцами верхнюю пуговицу, готовый дернуть, разорвать, расстегнуть, и почувствовал, как ее рука мягко легла поверх его пальцев. Только в этот раз она не собиралась удерживать его, наоборот, помогала справиться с застежкой. В этот раз она сама жаждала как можно скорее оказаться в постели рядом с ним. Желала как можно скорее освободиться от одежды.
— Чиано… — Ей все было трудно произносить это имя. — Чиано, поверь мне, я не занималась этим с другими.
Сеньор Вальдес в испуге отдернул руку.
— Но ведь я был у тебя не первый? — Внезапно сама мысль о том, что Катерина могла быть девственницей, ужаснула его. С другими все было наоборот: пару раз это придавало его интрижкам особую пикантность, но теперь он почувствовал себя вором. А затем, поскольку в первый раз от неожиданности он выпалил вопрос резким тоном, он добавил более мягко: — Ведь правда?
Вместо ответа она бросилась ему на шею. Она обвила его руками, прижалась к нему, забыв, что между ними застряла ее холщовая сумка, уткнулась лицом в его рубашку.
— Нет, — прошептала она, — ты у меня не первый. Но мне кажется, что на самом деле — первый, правда, правда. То были мальчишки, они не в счет. Глупая возня по темным углам, ты ведь совершенно другой! Ты настоящий мужчина. Прости меня, я ужасная дура. Делаю из мухи слона и вообще я сама тебе навязалась. Но понимаешь, когда у нас все… случилось, это было так хорошо, так чудесно, а утром я ушла от тебя и вдруг подумала, что ты никогда мне больше не позвонишь. И я была к этому готова, убеждала себя, что уже взрослая и что так часто бывает, но видишь! Через пару часов прибежала к себе снова, как потерявшийся щенок. Ты же не виноват… Мне так жаль… — Она отодвинулась от него и дрожащими пальцами принялась расстегивать пуговицы на блузке, бормоча: — Давай же, давай!
Но теперь он положил свои руки поверх ее, остановив ее порыв. Она не решалась взглянуть на него, и он взял в ладони ее лицо и поцеловал в теплые щеки и в лоб, поцеловал в ноздри, губы, волосы, подбородок и целовал ее, не выпуская из объятий, пока оба не заплакали. Это был второй раз, когда сеньор Вальдес плакал за последние тридцать семь лет.
А потом они сидели на кухне и пили кофе. Она рассказала ему об отце, о детстве на ферме, о деревне и ее жителях. Он в ответ рассказал о дедушке-адмирале. Она рассказала, почему ходит, ссутулившись и сложив на груди руки, почему на улице опускает голову, как монашка, избегая мужских взглядов, а иногда, когда терпение ее кончается, почему задирает вверх подбородок и осыпает встречных мужчин пулеметным огнем сердитых взглядов.
Когда стемнело, они перебрались в гостиную. Сеньор Вальдес мельком взглянул в окно на панораму Кристобаль-аллеи с исчезающими в темноте красными дорожками пролетающих машин и сел на широченный кожаный диван, твердо стоящий на изогнутых ножках, сделанных из хромированных трубок. Катерина подошла к его столу и задумчиво провела пальцами по шершавой поверхности. Тело сеньора Вальдеса отдалось сладкой дрожью, когда он вспомнил ощущение от прикосновения ее пальцев.
— Я денег здесь не держу, — сказал он.
— Знаю, — сказала она.
На столе лежала его записная книжка. На секунду у него от испуга замерло сердце, что она сейчас откроет ее и обнаружит пустоту, но через мгновение он облегченно вздохнул. Она ведь уже видела ее вчера, он сам купил любовь Катерины за два слова из десяти, а эти десять слов было всем, чем он на сегодняшний день владел.
— Иди сюда, — сказал он, — сядь рядом.
Она не послушалась.
— Молчи и смотри, как я буду богохульно поклоняться твоему столу. — Она повернулась к нему спиной, подняла обе руки вверх, как в молитве, перекрестив запястья и заламывая пальцы, и исполнила перед столом какой-то ритуальный танец, свиваясь кольцом и непристойно подрагивая бедрами. Под конец она поцеловала поверхность стола, как епископ целует алтарь. — Это святыня для всех нас, понятно?
— Это просто стол.
— Это место, где ты творишь.
— Нет смысла засыпать меня комплиментами. Я уже завещал этот стол Национальному музею.
— Ты всегда можешь изменить завещание. Завещать его мне, например.
— Что, уже ждешь моей смерти?
Она опять бросилась в его объятия.
— Нет! Нет! Никогда! Чиано, пожалуйста, не умирай! Живи вечно, вечно!
Она неожиданно толкнула его, как разыгравшийся щенок, и оба свалились на диван. Но ничего не произошло, даже поцелуев. Они просто тихо лежали бок о бок, глядя на надвигающуюся на город тьму, следя за красными огнями машин, пролетающих по проспекту цепочкой горящих угольков, то подмигивая, то угасая.