Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 30)

— А что, есть продолжение?

— Конечно, и весьма занимательное, — соврал он.

Катерина стояла перед последней в коридоре дверью. Она погладила массивную круглую ручку, нерешительная, как жена Синей Бороды перед единственной запертой комнатой в замке.

— Сюда? — спросила она.

— Да. Сюда.

— И все, все, все?

— До последней капли крови. До последнего вздоха.

— Хорошо. Я согласна.

Она повернула ручку и открыла дверь, но сразу же нерешительно замерла на пороге. Сеньор Вальдес встал за ее спиной, положив руки ей на плечи, как бы удерживая ее в равновесии, и наконец-то с наслаждением смог окунуть лицо в ее волосы и вдохнуть полную грудь волшебного запаха.

Она тихонько засмеялась.

— Чиано! — прошептала она очень тихо.

— Не бойся! — ободряюще шепнул он.

— Я не боюсь.

— Нет, боишься. Но в этом нет нужды. Идем, давай сядем на кровать. — Он растянулся на покрывале, положив одну руку под голову, и она села рядом с ним, в смущении засунув обе руки между крепко сжатыми коленями.

— А где же твой бокал?

— Я туда поставила, — Катерина мотнула головой в сторону трюмо в стиле арт-деко, и сеньор Вальдес с трудом отогнал мысль о том, какой уродливый след мокрый, холодный бокал прожжет на полированной поверхности антикварной мебели.

— Возьми мой, — сказал он. — Давай, сделай глоток. Ну, хоть самый маленький.

Она немного выпрямилась и послушно взяла бокал.

— Видишь, как вкусно, — сказал сеньор Вальдес ободряюще. — Еще один.

Она повиновалась.

— И еще.

— Все, уже допила! — Катерина показала пустой бокал.

Сеньор Вальдес скатился с кровати и взял с трюмо второй бокал. Он протер запотевший круг носовым платком и с облегчением отметил, что на дереве не осталось следов.

Сеньор Вальдес подошел к Катерине и протянул бокал.

— Спасибо, — сказала она.

Он опустился на колени, все так же не сводя с нее глаз. Она отпила еще глоток, пряча глаза.

— А сейчас мне хочется тебя поцеловать.

Она немного подняла голову, так что волосы рассыпались, очертив лицо шелковистой рамой. Закусила губу, и ему это понравилось. Наконец-то наступал долгожданный кабесео, момент, которого он так ждал. Погоня. Преследование. Борьба, уговоры.

— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Она кивнула и по-детски выпятила губы, все еще мокрые от шампанского, дрожащего на них блестящими искрами. На вкус она была восхитительна: свежая, юная и такая живая. Боже, как она молода и все же влюблена в него! Он чувствовал ее голод. Она дрожала под его руками.

— Как приятно, — сказал он.

— Очень приятно. Давайте еще немного поцелуемся, хорошо?

Он опять наклонился к ее губам, но, когда его рука скользнула вниз, к вороту ее простенькой блузки, Катерина отвела ее в сторону.

— Сначала еще поцелуемся. Еще, еще…

— Давай по поцелую за каждую пуговицу?

— Нет. Подожди. Пожалуйста. Не торопись, прошу тебя…

— Не буду, — тыльной стороной ладони он легонько провел по ее груди, по рукам, крепко сжимавшим ворот блузки. — Нам незачем спешить, не бойся. Мы не будем торопиться. — Он приподнял ее лицо за подбородок, заглядывая в глаза. — Но ведь ты обещала мне все, и, хотя я и не специалист в этих вопросах, когда прекрасная юная девушка говорит все, это значит, что она по крайней мере готова раздеться.

— Да, — сказала она.

— Давай начнем с туфелек.

Однако это были вовсе не туфельки, скорее какие-то детские тенниски, что иногда висят на заборах в рабочих кварталах: грязно-белые, матерчатые, на толстой подошве, со шнурками и металлическими ушками. Неужели такое можно носить? Сеньор Вальдес представил себе, что сказала бы Мария, если бы кто-нибудь осмелился предложить ей надеть на ноги нечто подобное. Наверное, скорее убила бы себя или обидчика. Да еще без каблуков, господи прости. Мария всегда носила обувь на каблуках, даже когда работала в саду, подстригая розы.

Он потянул за серые шнурки, брезгливо ощутив на руках какую-то жирную копоть, и они со скрипом развязались, сначала один, потом второй. Он скинул с ног Катерины оскверняющие ее тапки, стараясь не притрагиваться к ним руками. Катерина не сопротивлялась. Наоборот, она старалась помочь, приподнимая то одну ногу, то другую, как маленькая девочка, раздевающаяся перед вечерней ванной.

Под теннисками обнаружились носки. Сеньор Вальдес скатал их в клубок и отбросил в сторону с шутливым возгласом: «Поп!», которым, впрочем, хотел придать уверенности скорее себе, чем ей. Носки! Для первого свидания она могла бы приложить чуть больше стараний.

Он слегка растер ее ступни, потом провел руками по джинсам вверх, скользя по икрам, лодыжкам, коленям, и остановился у медной пуговицы ниже пупка.

— Ну а их можно снять? — спросил он.

Она молча кивнула, закусывая губу, и слегка приподняла бедра, чтобы ему было удобнее стянуть джинсы. Теперь она сидела на кровати полуголая и ужасно соблазнительная, сияя длинными золотистыми ногами, в блузке, едва прикрывающей попу, как неприлично короткое платьице.

— Теперь это? — Он снова протянул руку к пуговицам.

— Подожди. Не так сразу. Иди сюда, поцелуй меня еще раз.

И он повиновался. Последующий час, к полному изумлению сеньора Вальдеса, они забавлялись как подростки, перекатывались с одного края кровати на другой, он — в брюках со стрелкой и белой рубашке, она — в провокационно-короткой одежке. Они с упоением целовались, они пробовали на вкус губы, зубы и языки, они гладили, сжимали и пощипывали, пока совершенно неожиданно для них обоих блузка наполовину не расстегнулась сама собой и не упала с ее плеч.

Тогда Катерина с силой толкнула сеньора Вальдеса в грудь так, что он упал навзничь на постель, и села на него верхом.

— Вот, — сказала она, протягивая вперед руки. — Расстегни пуговицы, пожалуйста.

Его пальцы дрожали, но он сумел справиться с этой внезапно ставшей мучительно тяжелой задачей, и через пару секунд она была одета лишь в тонкое кружево белья, и он умирал от желания к ней. Он приподнялся, чтобы дотронуться до упругих полушарий, но она снова усмехнулась чудным грудным смешком и сказала:

— Подожди… — целуя его пальцы, отводя в стороны его руки, — сейчас, подожди еще немного…

А потом ожидание вдруг кончилось, и она, нагая, вытянулась рядом с ним. Ее кожа, мягкая как бархат, гладкая как шелк, касалась его везде, везде: терлась о белоснежную рубашку, наполняла трепещущие ладони, задевала лицо, задерживаясь на губах…

Она пообещала ему все и сдержала обещание.

Я расскажу вам, на что это было похоже — любить Катерину. Бывает у вас, что иногда, когда вы взглянете на часовой циферблат, кажется, что время остановилось? Если глаз падает на секундную стрелку как раз в тот момент, когда она перепрыгивает очередное деление, приземляясь на следующей черной черточке, часовой механизм на мгновение будто замирает. И мир вокруг замирает, и вы испытываете невыразимое блаженство и радость оттого, что победили время, каким-то чудом выскочив из его вечного холодного круговорота, но одновременно ужас от осознания бессмертия, совершенно чуждого нам, людям. Тут часы опять начинают тикать, и жизнь возвращается на круги своя. Вот на что это было похоже — любить Катерину, на остановленное во времени прекрасное мгновение.

Любить Катерину было как стоять на самом краю утеса, подставив лицо морскому ветру, вглядываясь в лазурные волны далекого моря, бесшумно осыпающие пенистым каскадом брызг острые скалы далеко внизу, как щурить глаза на ярком солнце, прислушиваясь к тяжелому рокоту воды. Вот как это было — любить Катерину.

Любить Катерину было как улететь на другую планету, как стать всемогущим волшебником, которому по плечу остановить время, как сжать вселенную до размера капли воды, как заполнить небо только одним вздохом, как прожить ночь и день, не дав сердцу стукнуть ни разу.

Прошел день, а потом ночь, прежде чем они сошли с постели, и еще один день, прежде чем они вновь вышли на улицу.

И даже когда она в экстазе ухватилась на его плечи, шепча: «Папи, папи!», сердце сеньора Вальдеса больно сжалось лишь на миг, а затем он опять поплыл по теплым волнам ее любви.

Когда он любил Катерину, река Мерино превратилась в засыпанный листьями ручей, а деревья в парке засохли. Деревья стояли как обесчещенные офицеры на плацу, поникнув к земле голыми ветками, будто ожидая, что сейчас с них сорвут знаки отличия и переломят над их головами шпаги.

А в это время жара достигла апогея: просочилась сквозь стены домов, превратив квартиры в раскаленные духовые шкафы, нырнула в канализационные люки, заполнив город невыносимой вонью, до трещин высушила асфальт на тротуарах. Собаки выли, младенцы орали, даже начальник тюрьмы сжалился над заключенными и, набрав холодной воды в пожарные цистерны, направил шланги на решетки камер.

Начальство кинотеатров распорядилось, чтобы на сцену клали огромные куски льда и ставили рядом вентиляторы, разгоняющие прохладный воздух по залу. Лед таял, и талые ручьи капали в оркестровые ямы, где в пыльных роялях мыши вили гнезда. Но все равно в кинотеатры никто не приходил.

Пот ручьями лился с горожан. Бары и рестораны дымились от жары, даже самые рьяные любители танго не танцевали, а лишь сидели на полу, обмахиваясь веерами и газетами. Дым сигар висел над городом всю ночь и всю последующую ночь. В порту ожесточились драки среди матросов. Первый помощник теплохода «Медуза» ушел в самоволку на берег и не вернулся утром.