Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 27)
— Упаси вас бог, как вам такое могло прийти в голову? Она же любит вас, это все знают. Она от вас без ума.
— Но его придется убить. Может быть.
— Ну, это другое дело.
— Если я когда-нибудь вообще выясню, кто такой этот подонок.
— Она любит вас, Эрнесто, подумайте об этом.
— Нет, друг мой, дело не в этом. Дело в том, что я люблю ее.
На следующее утро сеньор Вальдес проснулся с премерзким вкусом во рту и с головой тяжелой, как гудящий, набитый сердитыми пчелами улей. Лежа в постели и пытаясь набраться смелости, чтобы хотя бы приподняться, он перебирал в памяти события вчерашнего вечера и поражался собственной дерзости: надо же, провести целый вечер в компании сеньора Маррома! Но, несмотря ни на что, он справился! Да еще с каким блеском: весь вечер зализывал раны рогоносца, пытаясь усыпить его подозрения и внушить ему, что Мария — не бессердечная шлюха, как им обоим справедливо казалось, а добрая, честная, порядочная женщина и что она всем сердцем любит своего милого Эрнесто. Он так горячо и страстно рассказывал о добродетелях жены банкира, что почти поверил в собственные бредни.
А потом, около часа ночи, они выкатились на улицу в обнимку, как братья, и, стоя под осененным звездами небесным куполом возле увитой плющом стены, клялись друг другу в вечной дружбе. И когда сеньор Вальдес, усадив совершенно размякшего Эрнесто в такси, хлопнул дверцей и, задрав голову, остановил взгляд на Осирисе, он вдруг понял, что действительно испытывает симпатию к сеньору Маррому. Это было удивительное чувство! Словно прокладки плотно закрытого крана под воздействием алкоголя прохудились, и он потек, сначала по капле, а потом тоненькой струйкой, спазматически выплевывая давно забытые чувства привязанности и меланхоличной грусти, навеянной проблемами друга. Это было непривычно, но очень приятно. И сеньор Вальдес позволил новым эмоциям окутать себя, как начинающий наркоман, что с удивленной радостью опять и опять вдыхает душные, сладкие и ядовитые опиумные пары.
Рана в том месте, которое раньше занимала Мария, еще болела — слишком свежим был порез, но сеньор Вальдес знал, что он быстро затянется. Он уже начал покрываться новой кожицей — пока тонкой, розоватой. Место, что нынче занимала Катерина, ощущалось сильной болезненной пульсацией и периодически дергало, но и ему суждено было затянуться. Сеньор Вальдес искренне надеялся на это и знал, с чего начать, чтобы ускорить процесс заживления.
Он сильно сжал руками виски, задержал дыхание и сел в постели. К его облегчению, рвать не потянуло, но во рту страшно пересохло. Голубая записная книжка лежала там же, где он ее оставил накануне, — на прикроватном столике. Он подхватил ее и прошел на кухню.
Кухня в квартире сеньора Вальдеса была отделана так же красиво, как остальные комнаты: стальные поверхности столов и мраморные плиты пола сияли чистотой, панели темного дерева красиво контрастировали со светлыми стенами, огромный американский холодильник чуть слышно, басисто рокотал. Все было идеально, покойно и рационально —
Вообще квартира сеньора Вальдеса чем-то напоминала дома нефтяных магнатов начала XX века: те заказывали библиотеки со стеллажами до самого потолка и наполняли их книгами с корешками разных цветов. Тридцать метров красных корешков, потом тридцать метров зеленых. Понятное дело, в книги хозяева не заглядывали, они служили лишь бесспорным доказательством их жизненного успеха. А у сеньора Вальдеса отделка квартиры была выполнена с этой же целью, и только книги были реальными, не выставленными напоказ. Если бы к нему вдруг пришли гости (хотя, кроме Марии, сеньор Вальдес не пускал никого в свою берлогу: ни коллег, ни студентов, ни пустоголовых журналистов, страстно желающих познакомиться с настоящим сеньором Вальдесом), они все равно не обнаружили бы в квартире ничего, что могло бы пролить свет на пристрастия и вкусы хозяина. Ничего, за что можно было бы зацепиться в разговоре: «Ах, это… Сейчас расскажу, как эта вещица попала ко мне. Весьма занятная история, поверьте!» Или: «О, эта безделушка мне самому очень нравится. Я приобрел ее сто лет назад, когда работал в Каире. Представляете?»
И фотографий у него не было — единственную пачку снимков он обнаружил случайно за стенными панелями, когда только-только въехал и затеял ремонт. То были десятки черно-белых портретов, засунутых в щели между стенами и декоративными деревянными панелями: горящие глаза на бледных, узких лицах юных эсэсовцев над стоячими воротничками с изображением черепа были густо присыпаны пылью и покрыты многолетней паутиной. Последний владелец квартиры, доктор Клемент, должно быть, страшно боялся, что портреты обнаружат, но все же не мог расстаться с воспоминаниями юности и хранил их как святые реликвии великой войны. Прежде чем вынести портреты на помойку, сеньор Вальдес на секунду задумался о том, что чувствовал старый доктор, умирая: радовался ли, что его друзья по-прежнему рядом, стоит руку протянуть, или переживал, что рано или поздно его тайник будет обнаружен?
У сеньора Вальдеса ни от кого не было секретов. Никаких. Кроме одного-единственного сувенира — наследства, доставшегося от деда. Он сделал все. чтобы его дом. так же как и душа, не имел привязки к земным вещам. Он вычистил окружающий его мир, сделал его стерильным, функциональным, модным, элегантным и — как он только что понял — пустым и холодным.
Он открыл холодильник в поисках апельсинового сока и тут увидел на верхней полке забытые фрезии. Он слишком далеко засунул букет, почти под морозильник, и теперь полураскрывшиеся бутоны примерзли к задней стенке, стали ледяными и полупрозрачными, как крылышки мертвых эльфов. Когда он потянул букет на себя, они с трудом оторвались от стены, оставив на белом пластике потеки замерзшей зеленой слизи — остовы листьев. Со вздохом сеньор Вальдес выбросил букет в мусорное ведро.
Он присел за стол, поставив перед собой пакет с соком, и с отвращением оглядел торчащие из ведра изломанные стебли фрезий. Надо будет вынести ведро на помойку как можно скорее.
Открыл записную книжку и прочел: «Тощая рыжая кошка перешла дорогу и незаметно прокралась в бордель». Чего-то не хватает. Чего? Для завязки романа одной этой фразы явно недостаточно.
«А разве вы не хотите заняться со мной сексом?» Что-то должно прийти, сейчас, сейчас… где же ты, следующая строчка? Что это крутится в голове?
Мучительно щурясь, сеньор Вальдес всмотрелся в страницу. Она глядела на него в ответ, не мигая, — пустая, холодная, перечеркнутая черной строчкой, бесстыдно выставляющая напоказ свое голубое, незаполненное словами тело — страницу за страницей безжизненной голубизны. Но он знал, что победит ее. Он в этом не сомневался. Даже если придется отвоевывать пространство по строчкам. Он к этому готов. Он напишет книгу, будь она неладна!
Сеньор Вальдес со стуком поставил стакан на стол и пошел искать ручку.
Пока сеньор Вальдес ходил по квартире, пытаясь сообразить, куда мог ночью повесить пиджак, доктор Кохрейн подошел к скамье, что стояла на Кристобаль-аллее напротив дома мадам Оттавио, грузно опустился на нее и с удовольствием подставил лицо утренним лучам солнца. Полиция все еще не сняла оцепление на Университетской площади, и занятия были отменены. Этот день целиком принадлежал доктору, и он решил провести его в тени деревьев маленького сада.
Все радовало его глаз — и яркое, но не слишком жаркое утреннее солнце, и прохладные, чуть колеблющиеся тени акаций, и многокрасочные клумбы, полные крепких, здоровых, ухоженных цветов, и солидный хруст гравия под ногами редких прохожих.
Со своего наблюдательного пункта доктору Кохрейну была видна вся улица: вот группа опрятных маленьких девочек идет в школу, качая бантиками, а чуть в стороне смуглая девица не сильно старше их задумчиво бродит под окнами дома мадам Оттавио, видимо, забыв, что на ней ничего не надето. Но больше всего глаз доктора Кохрейна радовал вид симпатичного молодого садовника с длинными, мускулистыми ногами, который работал в саду, повернувшись к нему спиной. Немного помедлив, доктор Кохрейн сложил газету, за которой прятался последние полчаса, и положил ее на скамью рядом с собой. Ему показалось, что наступила пора прекратить глупую игру и перестать притворяться, что он углублен в чтение. Да и в любом случае читать газету было крайне неприятно, так как в ней рассказывалось лишь о последнем взрыве: ее страницы наводняли боль, страх, смерть и куча гадких, страшных фотографий. Зачем в такое сияющее утро тратить время на ужасы, когда можно провести его с пользой, слушая пение птиц, нежась на солнышке и в деталях рассматривая очень длинные ноги и очень короткие шорты молодого садовника?
Юноша закончил с клумбой и перешел на цветочный бордюр, тянущийся вдоль дорожки. Стоя на коленях, он тщательно выпалывал сорняки, медленно передвигаясь в сторону доктора Кохрейна. Длинные черные волосы мягкой волной закрывали ему лицо, и время от времени он поправлял их нетерпеливым жестом: немного выпрямлялся, встряхивал головой и забрасывал волосы за уши, а потом снова углублялся в работу. Доктора Кохрейна умилял этот жест, такой по-девичьи непосредственный. Такой грациозный.