Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 10)

Он был очень зол. Ему нужна была женщина, а поганый команданте вытурил его, как мальчишку, как сильный бык отгоняет от самок более слабого. А сам-то он почему ушел? Побоялся скреститься рогами с Камилло? Вот проклятый ублюдок! Он что, думал, они вместе будут трахать шлюх?

Сеньор Вальдес остановился под фонарем на углу Кристобаль-аллеи и маленькой площади. Он чиркнул длинной спичкой о грубую штукатурку дома, зажег сигару и пару раз жадно затянулся.

Потом сеньор Вальдес посмотрел на запад, в сторону своего дома, притаившегося за углом. Он взглянул на восток, туда, где Кристобаль-аллея переходила в площадь Сентябрьской революции. Что ж, сегодня с мадам Оттавио не получилось. Не беда, он пройдется, поужинает в каком-нибудь уютном месте, побазарит о книгах с приятелями и, может быть, перед сном пропустит рюмочку бренди в «Фениксе».

Разве неудивительно, что в мире, полном айсбергов, мы до последнего момента не замечаем свой, тот, что на всех парах мчится навстречу нашему кораблю? Далеко на севере, за тысячи километров, груда льда внезапно отламывается от основного массива и с шумом обрушивается в воду, чтобы начать свой путь. Нас пока разделяет безбрежное пространство океана и миллионы случайностей: ветры, подводные течения или мели — могут либо изменить наш маршрут, либо заставить айсберг свернуть в сторону. Если бы айсберг оторвался на десять минут позже или если бы мы покинули порт на десять минут раньше, наши пути никогда не пересеклись бы. Но нет! Неизбежно, безошибочно, судьба железной рукой ведет к столкновению, к той единственной точке, где корабль столкнется с грудой тающего льда, что приведет обоих к гибели. Почему так происходит? Кто знает? Но именно это и случилось с сеньором Л. Э. Вальдесом, литерато[3] и селебрато[4], и с Катериной. Кто из них был айсбергом, а кто кораблем? Не имеет значения. Важно то, что они оба погибли в результате столкновения, что жизни обоих были разрушены, а ведь избежать этого можно было так просто.

Бедная Катерина. Почти как персонаж произведений самого Л.Э. Вальдеса, она внезапно обнаружила у себя талант рыдать. Но, в отличие от маэстро, Катерина была уверена, что сходит с ума. Другого объяснения быть не могло. Она чувствовала — безумие медленно, но неуклонно подкрадывается к ней, с того дня, как сеньор Вальдес зашел в кафе «Феникс» и сел за столик. Тогда она была с ним любезна, но не более, а вот он проявил себя истинным джентльменом: ошеломляюще великодушным и поразительно галантным. А ведь он мужчина. Мужчины, грязные, пустые, глупые твари. Животные, вот они кто. Готовы наобещать тебе луну и солнце в придачу, лишь бы снова запрыгнуть в люльку и ухватиться за мамкину титьку.

Но не сеньор Вальдес.

Катерина прекрасно знала, что стоит ему глазом моргнуть, и любая женщина с радостью пойдет с ним. Самые красивые и утонченные хозяйки модных салонов, танцовщицы, кинозвезды, журналистки, литературные критики, даже профессора университета — или, на худой конец, жены профессоров. Он может заняться сексом с любой из этих прекрасных женщин, но когда наивная, глупая девушка в коридоре предложила лечь с ним и раздвинуть ноги — он предпочел не услышать! Вот какой он удивительный человек! Он сделал вид, что не заметил ее вульгарного предложения, прошел мимо, не сказав ни слова. Да если бы она предложила такое любому мокроносому студенту, он завалил бы ее тут же, прямо в коридоре, хотя бы для того, чтобы потом похвастаться перед сталь же омерзительными друзьями. Но не сеньор Вальдес. Он не стал подвергать ее унижению и притворился, что вообще не видит ее, вот какой он добрый и хороший.

— Черт побери тебя, Л. Э. Вальдес, откуда ты свалился на мою голову! — вскричала Катерина, разражаясь новым потоком слез.

Она сложила руки на чудесной груди и плакала и плакала, пряча лицо в волосах, раскачиваясь на стуле, пока сама не укачала себя и не уснула невинным сном младенца прямо там, где сидела.

Если бы Катерина проспала до утра, свернувшись на стуле, все могло бы кончиться хорошо. Однако когда Эрика из соседней квартиры постучала к ней и позвала гулять, Катерина еще раз погрозила кулаком небесам, с проклятием повторила имя Л.Э. Вальдеса, а потом поднялась со стула, умылась, провела помадой по губам и вышла на улицу.

А если бы сеньор Вальдес решил проигнорировать незваного соседа и, вместо того чтобы позорно бежать из дома мадам Оттавио (куда уже начинали собираться девочки), остался и осчастливил хотя бы одну из них, кто знает, как сложилась бы его дальнейшая жизнь.

Сеньор Вальдес прошелся по Кристобаль-аллее, изо всех сил затягиваясь сигарой, и густой, ароматный дым, слегка отдающий сахарным тростником, успокоил его нервы и восстановил погнутую броню уверенности в себе. Дойдя до площади, именуемой ныне площадью Сентябрьской революции, сеньор Вальдес застал ее абсолютно пустой. Было, что называется, время между: горожане, что собирались провести вечер вне дома, успели дойти до кафе и баров и сейчас благополучно и радостно напивались в компании друзей. Вот через пару часов город оживится: кто-то отправится гулять с любимой, кто-то затеет драку с соперником, а кто-то просто пойдет домой, и площадь снова наполнится голосами. Однако сейчас все было тихо. Только стук его каблуков по бело-черной плитке, которой выложен тротуар, раздавался в темноте, да вдалеке три раза просигналил невидимый пароход.

Зеленый крест над аптекой на углу медленно и неровно мигал — будто в кабеле текло недостаточно электрического тока, чтобы обеспечить бесперебойное свечение.

Сеньор Вальдес прошел под шипящим, потрескивающим крестом и свернул в густую тень небольшого палисадника, прячущего в себе двери, ведущие в кафе «Феникс». В полной темноте он едва отыскал дверь. В городе было великое множество подобных потайных, милых местечек, маленьких кафе, уютных баров, даже крошечных часовенок, изукрашенных, как пасхальные яйца, в которых на видном месте хранились мощи Христовы и где старушки могли на деле ощутить присутствие Святого Духа. Однако снаружи они были скрыты от посторонних глаз старыми, рассохшимися, неприметными дверьми. Найти их мог только посвященный или местный житель, который очень хорошо знал город. Так его предки — синеволосые индейцы — безошибочно находили путь от одного дерева к другому через километры джунглей.

Так много укромных уголков в городе скрывалось от любопытных глаз, и только дом мадам Оттавио нагло и вызывающе стоял посередине площади, бесстыдный и голый, как девки, что обслуживали клиентов внутри него. Сеньор Вальдес взглянул на часы. Он еще мог вернуться. Вполне мог, времени предостаточно. Почему бы и не вернуться, а? К этому времени команданте наверняка свалил, не будет же он, в самом деле, сидеть там все ночь!

Но, с другой стороны, что, если он еще там? Что, если они столкнутся у входа?

Сеньор Вальдес толкнул плечом тяжелую дверь кафе «Феникс» и спустился по каменным ступеням в зал.

«А разве ты не хочешь заняться сексом?» — спросил он себя.

«Да, хочу!» — честно признался он. Конечно, и очень хочет! Если бы его спросили, что он предпочитает: провести вечер в «Фениксе» или заняться сексом, он без вариантов выбрал бы секс. Однако в тот день команданте бессовестно ограничил его выбор, отогнав от цыпочек мадам Оттавио. Что же, остается одно — кофе и болтовня с приятелями.

Они восторженно загудели, едва он появился в зале, — все та же университетская кодла, даже сидели за тем же столом, все так же перебрасываясь шутками и лениво переругиваясь.

— О, Вальдес пришел! Вальдес, сюда! Сюда! Вальдес, разрешите наш спор. Вы же специалист.

Он сел.

— В чем дело?

— «Одиссея» или «Дон Кихот»?

— Что?

— Что лучше?

— В каком смысле?

— Это очень простой вопрос. Что лучше — «Дон Кихот» или «Одиссея»?

— Я говорю, что «Дон Кихот», — сказал Де Сильва. — И отец Гонзалес со мной полностью согласен. Но Коста говорит…

— Я способен сам за себя сказать…

— Коста — он, как вы знаете, один раз плавал на лодке — так вот он говорит, что бесконечнозанудный древнегреческий путеводитель по морям и океанам лучше.

— Я подчинюсь вашему мнению, Вальдес, — сказал Коста. — Как вы скажете, так и будет.

— Мне все равно, — сказал сеньор Вальдес.

Они взглянули на него, не веря своим ушам.

— Мне наплевать, понимаете? Какая мне разница? Какая вам разница? Это что, лучшее, чем вы можете заняться в субботу вечером? Вот так, просиживать штаны в дурацком кафе и трендеть ни о чем? Да это вообще не важно, вот что я скажу. Все равно никто из вас не напишет «Одиссею», и никто из вас не напишет «Дон Кихота».

— Ох, сеньор Вальдес, простите, что мы еще не доросли до вашего уровня! Имейте снисхождение к малым сим.

— Хватит, Коста! Вы сами понимаете, что дело не в уровне, Я тоже не смогу написать «Дон Кихота».

— Ну так в чем же дело тогда? Валяйте, скажите нам.

— Незачем тратить даром божественное время. Разве вы не хотите заняться… — Но он не смог закончить фразу. Он почти сказал «сексом», но в последний момент остановился, чтобы перевести дыхание, и ему не хватило смелости выпалить это слово, а потом момент был упущен.

— Он чем-то расстроен, — сказал отец Гонзалес. — Все в порядке, Чиано, дружище?

— Все отлично.

Но он ответил так резко и раздраженно, что они сразу поняли, что он устал, что у него не в порядке нервы, и простили ему резкость. На самом деле сеньор Вальдес грубо нарушил правила игры и сразу же сам пожалел об этом. С незапамятных времен они играли в эту игру, и он всегда безотказно исполнял навязанную ему роль третейского судьи, эдакого доморощенного царя Соломона. А ведь его друзья всего лишь хотели служить ему. Обожать его. Они хотели приносить на его суд свои глупые, за уши притянутые аргументы и тыкать ими ему в нос, подобно школьнику, на своей чистенькой кухоньке достающему из-за пазухи бородавчатую жабу с одной-единственной целью — чтобы его утонченная мать взвизгнула от ужаса и упала в обморок.