Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 73)
Хотя рассказ Хасса мог быть изрядно приукрашен с целью повысить боевой дух соотечественников на ранних этапах войны, относительно основных мотивов Гитлера он был вполне прав. Как и при вторжении в Советский Союз, Гитлер делал ставку на то, что новая эскалация станет единственным путем к победе.
Глава 12. Последний акт
В последние месяцы 1941 г. Джордж Кеннан отслеживал движение армий Гитлера по Советскому Союзу на огромной карте страны у себя в кабинете, сравнивая происходящее с русской кампанией Наполеона в 1812 г. «Совпадения по времени и географии были часто просто потрясающие», – отмечал он. Несмотря на признаки того, что взять Москву у немцев все-таки не получается, он все еще не был уверен в исходе войны. Но он замечал также, что прямо на глазах отношения Германии с США постоянно ухудшаются, и чувствовал, «что все вышло из-под контроля – не только нашего (в конце концов, у нас в нашем бедном заваленном работой посольстве вообще нет времени на что-либо влиять), но из-под чьего-либо контроля вообще».
Кеннан и другие жители Запада еще не знали тогда, что битва за Москву станет первым поражением гитлеровской армии. Это была титаническая борьба, величайшая битва Второй мировой войны и всех времен, в ней участвовало 7 миллионов сражающихся. Суммарные потери обеих сторон – погибшие, взятые в плен и тяжелораненые – составили два с половиной миллиона, и почти два миллиона из них пришлось на советскую сторону. Немецкие войска вышли к окраинам Москвы в результате ужасных просчетов Сталина, которые начались с того, что он не верил, что Германия нападет на его страну.
Но советская столица в конце концов устояла, потому что Гитлер наделал еще больше ошибок, не прислушавшись к своим генералам, советовавших ему скорее двигаться прямо к Москве. Он вместо этого приказал отвлечься на южное направление и занять Киев, настаивая на первоочередной важности контроля над украинским сельским хозяйством и рудными богатствами. К тому времени, как его войска снова пошли на Москву, их уже стали задерживать проливные осенние дожди, превращавшие российские грунтовые дороги в болота, а потом еще и наступили холода. Поскольку Гитлер твердо верил, что быстро займет Москву, большей части немецких войск даже не выдали зимнего обмундирования. Все это привело к тому, что, как писал советский писатель Василий Гроссман, «генерал Распутица и генерал Мороз» сильно задержали и ослабили армию вторжения.
Сталин максимально воспользовался этой удачной возможностью и привел подкрепления с Дальнего Востока страны. 6 декабря, за день до Пёрл-Харбора, его армии пошли в первую настоящую контратаку, оттеснив те немецкие войска, что подошли ближе всего к столице. Как и другие иностранцы, американские дипломаты и журналисты, находившиеся в Москве, были эвакуированы еще в октябре в Куйбышев, город на Волге, поскольку были опасения, что столица окажется в руках немцев. Без прямых репортажей от этих людей большая часть мира очень нескоро узнала о том, что советское контрнаступление стало началом коренного перелома на Восточном фронте. Но Гитлер – который совсем еще недавно уверенно вещал, как вскорости завоеванные советские территории станут базой могущества Германии, – уже начал понимать, что этой зимой столицу СССР его войска не возьмут. Он все же продолжал надеяться, что у него получится сделать это позже, и его пропагандисты настаивали, что это изменение в планах является лишь временной задержкой.
Вечером в воскресенье, 7 декабря, Кеннан с трудом сумел поймать слабую радиопередачу из США, где сообщалось о японской атаке на Пёрл-Харбор. Он позвонил Леланду Моррису, поверенному в делах, который уже спал, а также нескольким другим сотрудникам посольства, назначив им общую ночную встречу в здании посольства. Хотя Пёрл-Харбор сам по себе не означал автоматически начала войны с США, и Гитлер действительно выждал с объявлением войны четыре дня и только тогда обратился с речью к рейхстагу, американские дипломаты в Берлине резонно предположили, что работе их в этой стране приходит конец.
Нет никаких свидетельств, что Гитлер вспоминал предупреждения Путци Ганфштенгля о том, что в глобальном конфликте оказываться против Америки смертельно. Вместо этого лидер нацистов немедленно убедил себя, что японская атака – прекрасные новости, поскольку это означает, что США будут полностью заняты войной в Тихом Океане и у них не будет ни сил, ни ресурсов на помощь Британии и Советскому Союзу. На следующий же день после Пёрл-Харбора он объявил:
– Мы вообще не можем проиграть эту войну. У нас теперь есть союзник, которого 3000 лет никто не завоевывал.
Но больше всех последствиям Пёрл-Харбора был рад Черчилль. В тот судьбоносный день Рузвельт позвонил ему через Атлантику и произнес именно те слова, что британский премьер-министр мечтал услышать:
– Теперь мы в одной лодке.
А 26 декабря Черчилль сказал конгрессу:
– Для меня сейчас самой лучшей новостью является то, что США, объединенное как никогда, выхватило свой меч свободы и отшвырнуло прочь ножны.
Кеннан отмечал, что в эти четыре дня «мучительной неизвестности», когда они с коллегами ждали обращения Гитлера к рейхстагу, посольство оказалось методично отрезано от всего внешнего мира. Телеграфные службы больше не принимали от них телеграмм, а ко вторнику у них в здании перестали работать телефоны. «Мы остались одни», – писал он. Поняв, что пора готовиться к худшему, дипломаты во вторник вечером начали жечь шифровки и секретные документы. Когда внезапно зажглось множество костерков, пепел от которых долетал до соседних домов, пришел немецкий инспектор и предупредил сотрудников посольства, что они подвергают соседей риску пожара.
Разумеется, для соседей – и в узком, и в широком смысле – опасность представлял далеко не только летящий пепел. Кеннан понимал это еще лучше, чем Гитлер.
В Берлине к тому времени оставалось всего пятнадцать американских журналистов – меньше трети от их прежнего количества. Они поняли, что их работа тут, скорее всего, тоже заканчивается. В ту ночь, когда дипломаты жгли свои документы, среди журналистов пошел слух, что ФБР арестовало немецких репортеров в США. Деталей арестов они не знали, хотя все это было частью большой зачистки «враждебных элементов», но у них не было сомнений, что будет дальше. Луи Лохнер из
Далее Лохнер вместе с младшим репортером Ангусом Тьюрмером отправился прямо на журналистскую конференцию, которую проводил Пауль Шмидт, глава пресс-департамента Министерства иностранных дел. К тому времени большая часть работников прессы уже знала, что происходит. «Многие европейские корреспонденты, с которыми я годами работал плечом к плечу, приходили попрощаться и выражали надежду, что Америка принесет свободу отчаянно уставшему европейскому континенту», – вспоминал Лохнер. Прибыл Шмидт и объявил об аресте немецких репортеров в США. «В связи с этим я прошу присутствующих здесь американских корреспондентов покинуть конференцию и отправиться назад по домам», – добавил он.
Все знали, что это означает домашний арест до получения следующих указаний, и американцы начали покидать зал. Когда они выходили, все остальные – «из Швейцарии, Швеции, Испании, Аргентины, даже Японии, и практически из всех покоренных стран Европы» – как писал Лохнер – выстроились, чтобы пожать им руки. Шмидт стоял у дверей и тоже пожимал им руки.
Когда они вышли, Лохнер обернулся к Тьюрмеру и сказал ему быстро ехать обратно в офис. Тот смог сдать последний репортаж и попрощаться с немецкими сотрудниками, нарушив таки образом приказ идти прямо домой. Лохнер отослал короткое сообщение о том, что их помещают под домашний арест, а Тьюрмер находился возле телекса, когда получил неофициальный запрос от корреспондентского пункта в Берне о том, что на самом деле происходит. «Пока-пока. Нас закрывают», – ответил он, как ему казалось, весело и лаконично. На следующее утро его отец в Чикаго читал репортаж
Вернувшись по домам, американские журналисты упаковали свои вещи, ожидая, что в любой момент к ним постучится гестапо. Но прошел день, прошел вечер – никто не пришел. Друзья продолжали заходить в гости к Лохнеру и его жене-немке, Хильде, им также постоянно звонили по телефону. Наконец, когда ушел последний посетитель, хозяева решили идти спать, поскольку ничего больше уже не происходило. Но незадолго до часу ночи раздался звонок в дверь. Хильда открыла дверь, и двое пришедших спросили Лохнера.
– Я здесь, – отозвался Лохнер из коридора, слабо освещенного из-за затемнения. Пришедшие направили на него фонарики и показали свои значки, после чего приказали идти с ними. Лохнер подхватил уже собранную сумку.
– А как вы узнали, что мы придем? – спросил один из этих двоих.
Лохнер парировал:
– А как вы узнали, что я журналист?
Тьюрмер еще больше постарался показать, что он не удивлен, когда те же два офицера постучали к нему в дверь и объявили: