Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 64)

Королевские ВВС Великобритании атаковали немецкие корабли, но понесли тяжелые потери и причинили лишь незначительный ущерб. 2 октября их самолеты сделали первый ночной налет на Берлин, но уронили только пропагандистские листовки «в тщетной надежде, что читающие их люди устроят революцию, – не без насмешки писал сотрудник посольства Рассел. – Они могли просто сэкономить топливо». В этот ранний период конфликта настоящей войны в воздухе еще не велось, а режим затемнения в Берлине казался скорее предосторожностью, чем необходимостью. Британия и Франция отвергли «мирные предложения» Гитлера после его победы над Польшей, а британская морская блокада означала, что пайки только уменьшились. Но многие немцы цеплялись за «надежду на быструю победу и мир», как писал Отто Толишус, берлинский корреспондент The New York Times. На какие бы жертвы им ни приходилось идти, все оправдывал государственный лозунг: «Лучше жить в безопасности, чем богато». Сразу после окончания польской кампании американцы в Берлине увидели первый признак военных потерь: сообщения о гибели военнослужащих в местных газетах. «В ежедневной газете в Бреслау буквально каждый день появлялись сообщения о погибших – старые, известные фамилии. Эти семьи теперь теряли своих молодых людей, надежду семьи, – писал 8 октября своим детям в Чикаго Лохнер из Associated Press. – Теряли их наши друзья, а один раз даже родственники…» Он добавлял, что социальная жизнь вокруг заглохла, потому что все жили по карточкам – на хлеб, на мясо, на масло и так далее, так что ни у кого не было продуктов для гостей.

Лохнер отмечал, что люди старались не ходить по незнакомым местам вечерами из-за затемнения, да и несчастные случаи происходили чаще. Ночи становились длиннее и, как рассказывал дипломат Рассел, принесли с собой неожиданные плюсы по крайней мере одной категории населения. «В темноте девочки легко находили клиентов», – пояснял он. Хотя проституция в нацистской Германии была официально запрещена, заниматься этим делом во время затемнения оказалось куда проще. «Даже немолодые проститутки, с морщинами, стояли на углах, и темнота скрывала их уродливые лица. Они приглашающее подсвечивали фонариками свои ноги».

Джордж Кеннан, специалист по России, сам вызвался отправиться в Берлин, чтобы помочь в административной работе Александру Кирку, временному поверенному в делах. Он прибыл в столицу Германии вскоре после начала войны. Одно из самых ярких его воспоминаний о том периоде касается тех моментов, когда он возвращался вечером с работы домой: «Двигаюсь наощупь в кромешной темноте у Бранденбургских ворот, от колонны к колонне, ищу таким образом дорогу рукой до автобусной остановки… чудо, как водитель вообще находит дорогу среди асфальта без разметки, часто заснеженного… а потом страшноватый путь до дому, снова нащупывая стены по дороге».

Несмотря на все эти ежедневные сложности, относительно легко было не замечать войну – ведь она шла в другом месте. Примерно через месяц с момента начала войны Кеннан был в Гамбурге. Идя однажды вечером домой, он столкнулся с женщиной, выскочившей из темного угла и приветливо сказавшей:

– Не хочешь со мной пройтись?

Кеннан сказал, что не нуждается в её услугах, но купит ей выпить – и заплатит ей за разговор в баре больше, чем она берет за более существенные вещи. В своем любимом баре она рассказала ему про свою жизнь: у нее была дневная работа, она упаковывала посылки. Платили там плохо, но это позволяло ей избегать проблем других уличных девушек, которых отправляли в трудовые лагеря. Она была помолвлена с военным летчиком, который сейчас находился в Польше, «полным эгоистом», плохо с ней обращавшимся. А настоящим её заработком были ночные клиенты на улицах – о чем жених, конечно, не знал.

В её истории не было ничего экстраординарного, как не было ничего странного и в том, что Кеннан из любопытства пообщался с такой необычной собеседницей. Пусть его в будущем и ждала выдающаяся карьера дипломата и ученого, но в то время он был просто молодым человеком. Самым интересным моментом в этой встрече было не сказанное. «Только уже придя домой, я сообразил, что ни один из нас ни разу не упомянул войну», – написал он.

Среди нацистского руководства царила все растущая уверенность в том, что события идут так, как им хочется. На приеме в советском посольстве – 7 ноября, в день празднования годовщины Октябрьской революции – несколько американских журналистов общались с Герингом, который стоял у буфета, пил пиво и курил сигару. В группе журналистов был и Ширер, ожидавший, что командующий люфтваффе может быть несколько огорчен тем, что США все более открыто поддерживают Британию и что все чаще идет речь о поставке туда большого количества самолетов.

Но Геринг был общителен и в отличном настроении.

– Если бы мы могли производить самолеты только с вашей скоростью, мы бы ни на что не годились, – сказал он. – Ну право же! Сами самолеты у вас хорошие, но производите вы их слишком мало и слишком медленно.

И потом добавил:

– Однажды вы увидите, кто построил больше всего самых лучших самолетов.

Когда американцы спросили, отчего немецкие самолеты атакуют только британские корабли, Геринг ответил, что это весьма важные цели и что «это хорошая тренировка».

– Вы собираетесь бомбить порты противника? – настаивали американцы.

– Мы же гуманисты, – ответил Геринг.

Ширер с остальными не выдержали и рассмеялись.

– Нечего смеяться, – укоризненно сказал Геринг. – Я серьезно. Я – гуманист.

В менее официальных обстоятельствах американцы в Берлине с удивлением порой обнаруживали военный юмор. Харш, новичок из Christian Science Monitor, однажды услышал анекдот, ходивший среди окрестных жителей рабочего квартала. В этом анекдоте переодетый Гитлер заходит в пивную и спрашивает её владельца, что посетители на самом деле думают о фюрере. Владелец наклоняется к нему и шепчет: «Я не могу позволить, чтобы кто-то из завсегдатаев это услышал – но лично я думаю, что он не настолько уж и плох».

Как уяснили американские журналисты и дипломаты, многие немцы также слушали иностранные радиостанции, хотя это было строго запрещено. По оценкам Рассела, этим втайне занималось 60–70 процентов людей, и он также заметил, что в магазинах в первую неделю войны оказались распроданы все наушники для радио. Хотя его оценки, возможно, были завышены, он все же общался со многими немцами, обиняком выражавшими сомнения относительно Гитлера и войны – и поэтому не спешил делать скоропалительных выводов о народных настроениях.

«Если США вступят в войну, то я хочу продолжать помнить кое о чем, – писал он. – В Германии миллионы немцев не согласны с политикой своего руководства. И есть еще миллионы простых людей, которые верят именно в то, что руководство страны им говорит – особенно если оно повторяет это изо дня в день. Я не хочу ослепнуть от ненависти и забыть про это». Кеннан тоже писал нечто подобное. «Было трудно присоединиться к хору американской прессы и вашингтонским чиновникам, представлявшим немецкий народ толпой нечеловеческих монстров, сплотившихся за спиной Гитлера и с демоническим энтузиазмом рвущихся разрушать и порабощать всю Европу», – писал он в мемуарах. Даже Ширер, не склонный к снисходительности, был очень рад одной случайной встрече с немцем, проявившим то самое свободное мышление, что недавно процветало в стране. В январе 1940 г. он встретился в Берлине с одной женщиной, чтобы передать посылки от её родственников за границей. Ширер описывал её как «самую умную немку, которую я встречал за долгие годы». Она выражала недовольство готовностью своих соотечественников рабски следовать за нацистскими властями, представлявшими те варварские импульсы, что всегда были готовы проявиться. Она видела, что власть идет к уничтожению западной цивилизации и её ценностей, несмотря на весь тот вклад, который множество немцев внесло в её развитие.

Как она объяснила Ширеру, это путь к саморазрушению, результат нежелания или неспособности её соотечественников самостоятельно думать и действовать.

– Немец считает себя хорошим и умершим не зря, если стоит перед красным светофором, переходя только на зеленый свет, – даже когда прекрасно видит, что на него несется и вот-вот раздавит грузовик, правил дорожного движения не соблюдающий.

Американские дипломаты и корреспонденты продолжали жить, по выражению Рассела, «на нашем острове посреди Берлина в изоляции». Бензин сотрудникам посольства выдавали ограниченно, и он связывал это не столько с дефицитом военного времени, сколько с желанием нацистов ограничить разъезды американцев на своей территории. Власти также прослушивали все их телефоны и даже не особо скрывали это от американцев, так как благодаря этому те были осторожнее в общении с немцами.

Пайки для населения становились все жестче, исчезло все, от туалетной бумаги до шнурков, магазины все чаще выставляли у себя таблички «товар с витрины не продается». Но большинство американцев жило в параллельном мире. В 1939 г. на День благодарения, когда шел уже третий месяц войны, старший дипломат посольства Кирк пригласил в Берлине часть своих соотечественников на обычный обед. «Примерно сотня голодных американцев рванула к нескольким индейкам, выставленным на стол в буфете», – писал у себя в дневнике Ширер.