Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 50)

Получив информацию, что это секретное поручение и что работа займет пять-шесть недель, Путци поспешил к аэропорту Штаакен, где его должен был встретить военный самолет. По дороге один из сопровождающих сказал, что ему надо будет пользоваться именем «Август Леман» и представляться в Испании художником и декоратором интерьеров. Их отбытие в аэропорт было снято на камеру. К этому моменту Ганфштенгль уже преисполнился подозрений, которые лишь усилились, когда полковник Кастнер, комендант аэропорта, вручил ему парашют и сказал надеть его.

В воздухе пилот, представившийся капитаном Фроделем, позвал его сесть в кресло второго пилота. Он понял, кто на самом деле этот «Август Леман», и спросил, какие инструкции ему дали. Когда Путци сказал, что ему следует доложиться генералу в Саламанке, Фродель в ответ сказал страшные новости:

– Герр Ганфштенгль, у меня нет указаний везти вас в Саламанку. Мне приказано выбросить вас над силами Красных между Барселоной и Мадридом.

Путци был в шоке.

– Это смертный приговор, – запротестовал он. – Кто вам это приказал?

Фродель ответил, что получил приказ непосредственно перед вылетом и что подписан приказ был Герингом. Когда Путци возмутился, Фродель добавил:

– Мне сказали, что вы вызвались добровольцем на эту миссию.

Дальнейшее описание событий Ганфштенглем звучит как триллер, разве что без пиротехники. Всего через полчаса один из двигателей стал издавать странные звуки, и Фродель отключил его. Кинув на Путци многозначительный взгляд, пилот сообщил, что случилась какая-то поломка.

– Мне нужно посадить машину и заняться ремонтом, – сказал он.

Они сели в тихом аэропорту возле Лейпцига, когда все механики уже ушли после рабочего дня. Выпив в баре, Фродель сказал, что скоро прибудет машина и надо будет ехать в город, так как до следующего дня самолет точно не починят. Заказав еще выпить, Путци сказал, что у него прихватило живот – и ускользнул. Было темно, он быстро выбрался на дорогу от аэропорта, где встретил местную крестьянку и узнал от нее, что поблизости есть железнодорожная станция. С нее он отправился в Лейпциг, где переночевал и сел на утренний поезд в Мюнхен. В родном городе он задержался лишь на полчаса, затем снова сел на поезд и отправился уже в Цюрих. Прибыл туда он ровно в день своего пятидесятилетия – и больше не возвращался в Германию, пока не кончилась война.

Действительно ли нацистское руководство составило такой изощренный план, чтобы покончить с тем, кто так долго и упорно старался служить Гитлеру? Геринг впоследствии писал Ганфштенглю, что вся эта история была лишь «безобидной шуткой», чтобы тот «поразмыслил над некоторыми своими излишне дерзкими высказываниями», и что тот может безопасно возвращаться в Германию. Дэвид Марвелл, являющийся в настоящее время директором Музея еврейского наследия в Нью-Йорке, тщательно исследовал этот инцидент в Германии и сделал вывод, что вся эта схема действительно была «хитрым обманом» – по всей видимости, Ганфштенгля хотели именно унизить, а не убить. Но Путци всю жизнь был уверен, что еле избежал смертельного заговора.

В Берлине же некоторые жившие там американцы были крайне удивлены внезапным исчезновением Ганфштенгля. В прошлые годы Путци всегда устраивал у себя на квартире «вашингтонский день рождения», приглашая таких людей, как посол Додд, Трумэн Смит и Луи Лохнер, а также некоторых немцев. Приглашения на праздник 22 февраля были уже разосланы, когда хозяин квартиры исчез, а его секретарь стал обзванивать гостей лишь через пару дней, сообщая, что вечеринка отменяется, но не давая никаких объяснений. Лохнер заподозрил, что Путци попал в беду, и стал расследовать дело, включая информацию, что тот умудрился избежать полета в Испанию, который наверняка плохо бы для него кончился.

На коктейльной вечеринке, устроенной Мартой Додд в 17 марта, Лохнер и другие гости обсуждали, где же может находиться Путци.

– В Ганфштенгле нет ничего загадочного, – сказал помощник военно-морского атташе. – Я прямо вчера наткнулся на него в баре в цюрихском отеле «Бауэр ау Лак».

Лохнер торопливо ушел с вечеринки и позвонил в этот отель в Цюрихе.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросил его Путци.

Лохнер ответил шаблонной фразой: журналист не раскрывает свои источники. Желаемое он уже получил, так что не слишком расстраивался, когда после этого Ганфштенгль полностью перестал отвечать на звонки.

К моменту бегства Путци посол Додд уже почти заканчивал свой четырехлетний срок работы в Берлине – работы скорее бесплодной, чем продуктивной. Легко понять, отчего он быстро разочаровался в Гитлере и его государственном строе, это совершенно объяснимо даже с моральной точки зрения. Но это совершенно не повышало его эффективность как посла. После «ночи длинных ножей» он написал в дневнике, что настроен избегать встреч с Гитлером, насколько это возможно. «Не вижу смысла стремиться к встрече с человеком, который совершил столько убийств за эти несколько дней», – писал он 4 июля 1934 г. В течение всех этих четырех лет он снова и снова пускался в размышления, есть ли ему смысл оставаться на своем посту, когда он не видит никаких хороших перспектив.

Его начальство в Государственном департаменте также бывало очень недовольно. «Зачем вообще нужен посол, отказывающийся общаться с правительством, к которому его послали?» – жаловался заместитель Государственного секретаря Уильям Филипс. Поскольку Додд продолжал общаться с некоторыми представителями немецких властей, то формулировка была некоторым преувеличением – но не слишком большим. И уж точно ученый-посол не помогал делу, открыто выражая свое неодобрение многим чиновникам Государственного департамента и представителям дипломатической службы, с которыми ему приходилось иметь дело. Как он совершенно справедливо замечал, вели они себя как элитные члены исключительного сообщества, взращенные в привилегированных семьях и учившиеся в университетах Лиги плюща. Они совершенно не одобряли чужака вроде Додда, а сам он не пытался улучшить с ними отношения. В сущности, Додд только ухудшал их своими доходящими до одержимости требованиями экономить бюджет, вплоть до сокращения телеграмм. Во время его работы посольство отослало на родину множество полезных отчетов, в том числе длинных: по ним было видно более глубокое понимание ситуации в Германии, чем показывали дипломатические отчеты Британии и Франции. Но грошовая экономия, как он сам признавал, создавала в результате впечатление «неполных телеграмм». Он утверждал, что борется лишь со сверхдлинными телеграммами на три-четыре страницы, когда можно обойтись «всего парой сотен слов». Как бы оправдываясь, он продолжал: «Я не отсылаю то, что, возможно, придется опровергать через неделю. Это мое объяснение. Департаменту это может не нравиться».

Додда не любили и военные атташе. Трумэн Смит описывал его как «известного историка, пацифиста». По мнению Смита, посол «выказывал очевидную нелюбовь к военным вопросам» и отсутствие интереса к работе военных атташе, равно как и к стремительному расширению германской армии и военно-воздушных сил. «Тут возникает вопрос о принципиальной пригодности доктора Додда к работе послом в Германии в наш конкретный исторический момент», – писал позже Смит. Кэй в своих неопубликованных мемуарах даже не пытается выражаться дипломатично. Написав, что из-за своих пацифистских убеждений Додд запретил Смиту и другим атташе появляться на официальных мероприятиях в военной форме, она добавила: «Нечасто встречаешь людей, которых в результате потом так презираешь».

Додд вряд ли заслуживал подобных оскорблений. Как указывал потом его биограф Роберт Даллек и другие, нет ни единой причины считать, что любой другой посол, каким бы искусным он ни был, мог бы добиться лучших результатов. Но последний период пребывания Додда в Берлине весь отмечен его сильнейшим разочарованием – и пониманием, что многие из тех, с кем он работал, тоже в нем разочарованы. К концу 1936 г. он снова задумался об уходе с поста – и прямо говорил, что «четырехлетней работы более чем достаточно». На два с половиной месяца он приезжал в США, чтобы заняться пошатнувшимся здоровьем, а в конце октября 1937 г. вернулся в Германию. «Я снова в Берлине, – писал он 29 октября. – Что я могу сделать?»

Но когда на самом деле настало время уезжать, Додд передумал и решил, что срок работы надо продлевать. К тому времени, однако, Рузвельт уже не слишком был в восторге от посла, которого отправил в Берлин в 1933 г., все еще надеясь повлиять на новое германское правительство через такого убежденного демократа, как этот историк из Чикагского университета. По одной из инициатив своего посла президент оказался фактически согласен с Гитлером: оба руководителя стран совершенно не собирались поддерживать стремление Додда собрать новую всемирную конференцию мира.

В последний раз Додд покинул Берлин 29 декабря 1937 г., горюя о том, что в конце концов ему пришлось оставить должность раньше, чем он хотел. «В Государственном департаменте были и до сих пор есть люди, которым не нравлюсь я и моя позиция», – писал он. После возвращения домой в Вирджинию он обнаружил, что чувствует себя все более больным. Когда началась Вторая мировая война, этот человек, которого все считали пацифистом, написал Рузвельту: «Гитлер намерен завоевать весь мир. Если мы не поддержим Англию и Францию, нам придется плохо». 9 февраля 1940 г. он умер в возрасте семидесяти лет, так и не дождавшись вступления своей страны в войну.