Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 46)

– Но Рохус, в чем же тогда разница между национал-социализмом и коммунизмом? Её немецкий гость только руками всплеснул:

– Тихо, Кэйти. Нельзя так говорить.

Когда полковник Чарльз Беннетт, начальник отдела атташе при Управлении военной разведки Военного министерства, попросил Смита вернуться в Германию, он рассчитывал на то, что у того будут определенные привилегии при общении с новой властью. «Ваши давние отношения с Гитлером, Бломбергом [Вернером фон Бломбергом, военным министром и главнокомандующим] и остальными, кто сейчас стоит во главе Германии, позволят вам сделать больше, чем мог бы кто-либо другой, пусть даже с самыми полезными навыками в этой области», – писал он. Разумеется, теперь Смит уже не мог так просто пойти и встретиться с Гитлером, как когда-то в Мюнхене – на деле получилось так, что тот короткий разговор во время представления на приеме стал единственным случаем, когда они вновь общались. Но у Смита действительно осталась масса контактов с прежних времен, которые дали ему огромное преимущество перед другими военными атташе в Берлине, вполне оправдав надежды Беннетта.

В отличие от многих представителей других посольств, у Смита в бюджете не было денег на оплату шпионов. Вместо этого у него был длинный список знакомых немецких офицеров, с частью из которых он познакомился во время своей первой службы в Германии или позже, когда был инструктором в военно-пехотном училище в Форте Беннинге, в Джорджии, с 1928 по 1932 г. Помощником начальника этого училища был Джордж К. Маршалл, бывший тогда подполковником, и он обращался к помощи Смита как переводчика и помощника, когда надо было иметь дело с немецкими гостями.

Когда нацисты пришли к власти, они ввели правило, согласно которому немецкий офицер не может приходить в гости к иностранцу, если они еще не знакомы. Это означало, что большая часть атташе иностранных посольств просто не могла приглашать немецких офицеров к себе домой. Но Смит оказался в ином положении. Когда они с Кэй устроили званый обед сразу после своего возвращения в Берлин, то, как вспоминала Кэй, «другие атташе были в полнейшем изумлении от того, как много немецких офицеров пришло к нам в гости. Они зеленели от зависти и только мечтали, как бы раздобыть новостей у Трумэна».

Как отмечала далее Кэй, британские и французские атташе очень полагались на оплачиваемых шпионов, и «им очень не хватало контактов». Это касалось и большей части других атташе, так что Трумэн стал среди них просто звездой. Лишь у поляков, признавала она, была еще лучшая сеть контактов.

Трумэн использовал все, чтобы узнать побольше о военных планах Германии и дислокации её войск. Когда он только приехал, немецкие офицеры все еще носили на плече отличительные знаки своих подразделений. Он тщательно отмечал, какие подразделения и где представлены, собирая ценную информацию, и даже подключил Кэй и свою дочку Кэтхен помогать ему в этой работе. «Он научил нас с Katchen смотреть на их плечи и описывать, как выглядят значки, – писала Кэй, никогда не ставившая умляут в имени дочери, хотя та на этом настаивала. – Когда мы ездили куда-либо на машине, она смотрела в одну сторону, а я – в другую, плотно прижавшись к окнам. Это была для нас забавная игра, и мы чувствовали себя полезными в решении задачки».

Кэтхен, родившаяся в 1924 г., до сих пор с удовольствием вспоминает об этом. По её воспоминаниям, отец подозревал, что их водитель Роберт докладывает об их действиях, так что Трумэн сам возил их по стране по воскресеньям, когда у него был выходной. Кэтхен ехала на заднем сиденье с собачкой чау-чау по кличке Тауила, и Трумэн часто просил её поработать наблюдателем. «Не будь слишком заметна, просто поверни голову и глянь, видно ли в той стороне большое здание, – говорил он ей порой, когда они проезжали по окруженной лесами дороге. Он искал признаки того, что построен новый завод, производящий двигатели для люфтваффе. Когда Кэтхен ездила в Гаагу со своими подружками, дочерями голландского посла, она видела, что на границе с Голландией стоит артиллерия – и срочно послала родителям открытку с описанием. «Люди думали, что у него полный Берлин шпионов, а единственным шпионом была я», – смеялась Кэтхен, вспоминая, каково оно было, шпионить в возрасте двенадцати лет.

Но была одна загадка, которую, как Трумэн быстро понял, ему будет сложно разгадать. В армии у него хватало знакомых, в люфтваффе же не было почти никого – и он сам признавал, что «об организации военно-воздушных сил он знал не больше, чем средний американский пехотный офицер». Он также «ничтожно мало» знал техническую сторону авиации. Капитан Теодор Кениг, помощник атташе, которому было поручено отслеживать рост авиационных возможностей Германии, был толковым офицером, но Трумэн беспокоился, что его маленькая команда плохо подготовлена для этой задачи. Им приходилось полагаться «на одну лишь сообразительность», чтобы работать при недостатке ресурсов.

Срочность этой задачи усиливалась тем, что Гитлер старался усилить мощь Германии, и Трумэн относился к этому очень серьезно. Когда немецкие войска вновь захватили в марте 1936 г. Рейнскую область, отменив демилитаризацию, которой требовал Версальский договор, Трумэн бросился домой.

– Как быстро вы с Кэтхен можете уехать отсюда? – спросил он Кэй.

Та оглядела квартиру и ответила, что, скорее всего, за три дня можно упаковаться и подготовиться.

– Три дня! – воскликнул Трумэн. – У вас будет всего тридцать минут, если французы отреагируют так, как должны. Бомбардировщики долетят сюда за полчаса. Упакуй два чемодана. Скажи Роберту положить в машину достаточно канистр с бензином, чтобы доехать до Франции».

Когда Кэй спросила, что он сам будет делать в такой ситуации, Трумэн сказал, что «останется с посольством». Кэй сделала, как он ей говорил, но Гитлер верно рассчитал риски: французы не стали атаковать.

Два месяца спустя Кэй и Трумэн завтракали у себя в квартире, и она показала ему на огромную передовицу в парижском издании Herald Tribune. Там говорилось, что Чарльз Линдберг побывал на авиастроительном заводе во Франции. В течение нескольких дней после этого Трумэн прикидывал, не сможет ли знаменитый летчик, чей перелет через Атлантику взволновал умы у всех и всюду, получить каким-либо образом доступ к немецким авиазаводам, а не только французским. Он связался с помощниками главы люфтваффе Геринга, и те отреагировали именно так, как он надеялся: выразили радостную готовность показать Линдбергу свои самолеты и заводы. 25 мая Трумэн написал Линдбергу письмо, передав это приглашение. Смит никогда раньше не встречался с Линдбергом, но он решительно начал настаивать на своей просьбе. «Едва ли есть нужда говорить вам, как важно сейчас развитие германской авиации – его масштаб, по моему мнению, не имеет прецедентов в мире» – так он писал. Указав, что до недавних пор люфтваффе усиливался в исключительной секретности, он добавил, что немцы уже демонстрируют все большую готовность показывать важные вещи именно американцам, а не представителям других стран. «Генерал Геринг особенно стремится к дружеским отношениям с Соединенными Штатами», – продолжал он, подчеркивая, что приглашение получено напрямую от командира люфтваффе и его Министерства авиации. «С чисто американской точки зрения я полагаю, что ваш визит сюда стал бы невероятно полезен для Родины, – писал Смит в заключение. – Уверен, что они постараются показать именно вам гораздо больше, чем показали бы нам».

Просьба Смита Линдбергу, который к тому времени жил в Англии со своей женой Анной, стараясь избежать постоянного внимания к нему в США после похищения и убийства его сына в 1932 г., оказалась судьбоносной. Линдберг ответил, что «очень стремится посмотреть на германские достижения в гражданской и военной авиации», и сделал после этого несколько визитов в Германию – из-за чего его заподозрили в симпатиях гитлеровскому режиму. Но его посещения принесли тот самый прорыв в сборе военных разведданных, на который надеялся Смит.

Смит наверняка знал, что немцы захотят использовать визит Линдберга для пропаганды, так что он старался не подпускать к знаменитому летчику прессу так долго, как сможет. Но когда была назначено время первого приезда с 22 июля по 1 августа 1936 г., то получилось, что последний его день совпал с днем открытия Олимпиады. Немцы настояли, чтобы Линдберг присутствовал на церемонии открытия в качестве специального гостя Геринга. Смит понимал, что это привлечет именно то внимание, которого он надеялся избежать, но поделать уже ничего не мог. Вместо этого он сосредоточился на согласовании с немцами длинного списка авиастроительных заводов, исследовательских институтов и частей люфтваффе, которые Линдберг сможет посетить, в сопровождении капитана Кенига или его самого. Таким образом, американские атташе получали возможность своими глазами посмотреть на то, что их интересовало, а также завязать новые полезные знакомства.

Когда Линдберги прилетели в Берлин на частном самолете, их встретили офицеры военно-воздушных сил, представители «Люфтганзы», другие представители немецкой авиации и американские военные атташе. Трумэн и Кэй предложили приехавшим поселиться у них в гостях, и обе семьи немедленно подружились. «Полковник Смит человек живой, умеющий хорошо говорить и задавать вопросы», – написала в своем дневнике Энн Морроу Линдберг. «Его жена внимательна, умна и очень интересна в общении».