Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 27)

Гитлер не видел противоречий между нападками на Польшу – самую антибольшевистскую страну в регионе, воевавшую с Россией в 1920 г., – и своим тезисом, что ключевые страны мира должны объединиться для защиты от большевистской угрозы.

– Сегодня мы вооружены копьями, луками со стрелами и мечами, – продолжал он. – Опасны ли мы для мира во всем мире? Или же опасность представляют огромные армии Польши? Единственный шанс исправить положение, – настаивал он, – это вновь вооружить Германию. Больше ждать нельзя. Условием sine qua non для любого соглашения, в которое имеет смысл вступать Германии, – это как минимум паритет в вооружениях».

В редкие моменты, когда Гитлер делал паузы в монологе, Армстронг пытался задавать какие-то свои вопросы, но германский лидер не пытался даже вступить в диалог. Потом, когда Гитлер уже провожал его к двери, Армстронг колко пошутил, поблагодарив за то, что обращался в этот раз Гитлер лично к нему, а не к миллионам немцев, как обычно. Гитлер совершенно не заметил иронии и заявил, что очень доволен их «содержательной беседой».

На обратном пути в «Адлон» Ганфштенгль в разговоре был уклончив и заметил, что Гитлер проявил необычную для беседы с иностранцем открытость.

– Видите, как он был дружелюбен? – спросил он риторически. Кроме того, добавил он, Гитлер проводил гостя до двери, а этого он обычно не делает.

Однако Армстронг не чувствовал в этой новой Германии никакого дружелюбия: все было совсем не так, как в стране, которую он посетил в 1920-х. Вернувшись в Нью-Йорк, он быстро написал небольшую книгу с названием Hitler’s Reich: The First Phase («Правление Гитлера: первая фаза»), которую и опубликовал в июле 1933 г. Начиналась она с драматичного – и потрясающе точного – описания чудовищного превращения, случившегося со страной.

Исчезло множество людей. Теперь не найти практически никого из тех немцев, про которых мир в последние четырнадцать лет слышал как про специалистов по управлению или бизнесу в Республике. Исключения бывают, но волны продолжают смывать песок – и день за днем, человек за человеком последние свидетели прошлой эпохи, предыдущий народ исчезает в море нацистов. Республика стерта из мира столь надежно, что сами нацисты с трудом верят, что она вообще существовала…

Всех, кто не принимал власти Гитлера и не проявлял полную лояльность ему и его движению, не просто устраняли. «Все ведут себя так, словно этого человека никогда не было. Имя не упоминается, даже с презрением. Если кто-то спрашивает про этого человека. дается уклончивый ответ: “Ах да, этот… он вообще жив еще? Может быть, он за границей? Или в доме престарелых?” Это касается не только евреев и коммунистов, которые бежали или попали за колючую проволоку концентрационных лагерей “для их собственной безопасности”…» После этого он упомянул несколько бывших государственных чиновников уровня страны, округа или города, которые также оказались среди преследуемых, изгнанных или сломленных. «Людей, четырнадцать лет руководивших Германией, просто смели и выкинули, в том числе из памяти и из истории (в полном соответствии с программой доктора Геббельса, министра пропаганды)».

Армстронг точно передал стратегию нацистов, воскресивших «тевтонский мистицизм» и понятие «немецкого сверхчеловека», но которым пришлось как-то объяснять, почему сверхчеловек был побежден в предыдущей войне. «Или он не сверхчеловек, или у него есть алиби, – писал он. – И этим алиби стали евреи, названные предателями на своей территории».

Хотя Армстронг в своей книге дал очень наглядный портрет современной ему Германии, в конце книги он задается вопросом, не попытается ли Гитлер, «дав немецкому духу шанс выплеснуть негодование, ненависть и зависть», проложить более умеренный курс для страны, подобно своим предшественникам, пытавшимся справляться с бедами государства медленно и терпеливо. «Первая фаза революции закончена, – делает он вывод. – Но мы не можем сделать вид, что реальные свидетельства позволяют перестать бояться или что у нас уже есть четкие ответы на наши вопросы».

Армстронг не хотел впадать в полный пессимизм – о чем впоследствии несколько сожалел в своих мемуарах, поскольку практически все его пессимистичные прогнозы впоследствии полностью оправдались.

Однако главная мысль его небольшого труда была ясна: есть очень серьезные причины бояться гитлеровской Германии, и все, преуменьшающие эту опасность, заблуждаются.

В начале 1933 г., вскоре после прихода Гитлера к власти, на мировой сцене появился еще один лидер: Франклин Делано Рузвельт. Он пришел к власти в середине Великой депрессии, так что неудивительно, что он был полностью занят внутренними проблемами страны. Он произносил свою инаугурационную речь 4 марта 1933 г., в тот же день, когда нацисты получили большинство мест в рейхстаге. В этой речи он сосредоточился на необходимости национального возрождения и лишь кратко упомянул «мировую политику», в которой он отдавал США роль «доброго соседа».

Но Рузвельту надо было срочно решать, кого прислать на замену Сэкетту, послу Герберта Гувера в Германии, чьи полномочия истекали в конце марта. Несмотря на отвлекающие внутренние расклады, Рузвельт понимал, что пост этот чрезвычайно важен и что поставить на него надо человека, способного сыграть там конструктивную роль. Сперва он предложил эту работу Джеймсу М. Коксу, который в 1920 г. был кандидатом в президенты от демократической партии и был давним коллегой Рузвельта в работе. «Я в данный момент считаю Берлин особенно важным местом», – писал он, прося принять этот пост. Кокс отказался, сославшись на необходимость сосредоточиться на собственном бизнесе, включая издательскую компанию. Также президент не добился успеха, когда обратился к бывшему военному секретарю Ньютону Бэйкеру, бизнесмену Оуэну Янгу и еще паре выдающихся нью-йоркских политиков.

Пытаясь найти нового посла для работы в Берлине, Рузвельт давал понять, что он намерен работать в сторону всемирного разоружения. 16 мая он обратился к мировым лидерам, призывая избавиться от всего наступательного вооружения и отказаться от участия в наступательных войнах. На следующий день Гитлер выступил в рейхстаге с собственной речью «о мире». Он назвал предложение американского президента «лучом надежды для всех, кто хочет сотрудничать в деле сохранения мира», и сказал, что его страна «готова отказаться от наступательных вооружений и распустить всю армейскую структуру», если соседи сделают то же самое. Война – «бесконечное безумие», добавлял он, призывая закончить со старой враждой и утверждая, что Германия готова жить в мире со всеми.

«Эта речь – лучшее из всего, что сделал Гитлер, насколько мне известно», – писал после этого Лохнер своей дочери Бетти. Он руководил масштабным освещением данной темы в Associated Press и 28 мая, когда писал это письмо, все еще сохранял оптимизм относительно происходящего. Он добавил, что нацисты бы сами пришли в ярость, если бы такую миротворческую речь произнес любой прежний канцлер Веймарской республики. «Вот что самое интересное в диктатурах: как только идет речь о внешней политике, они становятся мирными ягнятами… им приходится прилагать столько усилий, чтобы удержать власть внутри страны, что они избегают любых конфликтов с другими государствами. Вполне очевидно, что Гитлер не хочет войны».

Но Лохнер не был совсем уж легковерным человеком. «Другой вопрос, реально ли избежать войны, когда военные традиции глубоко укоренились в народе. Германия, если уж честно, выглядит как военный лагерь», – писал он, имея в виду множество нацистов в униформе, иные вооруженные формирования и полицию. «Гитлер пытается объяснить, что “частные армии” – это такие безобидные теннисные команды».

Несмотря на то что речь Гитлера получила скорее позитивный отклик, отношения с Германией не стали для Рузвельта меньшей проблемой, особенно с учетом того, что он так и не нашел никого подходящего на должность посла. Но он очень оживился, когда чуть позже, 7 июня, секретарь по коммерции Дэниэль Роупер предложил кандидатуру своего друга Уильяма Э. Додда. Тот был профессором истории в Чикагском университете, специализировавшимся на «Старом Юге». Додд родился в Северной Каролине, учился в Политехническом институте в Вирджинии, а затем отправился работать над докторской диссертацией в Лейпцигском университете. Додд, которому было 63 года, был рьяным демократом, «в полном американском смысле этого слова», отмечал другой историк, Чарльз Берд. Берд также добавлял, что Додд был баптистом и верил в «разделение Церкви и Государства, свободу вероисповедания и свободу совести».

Уже на следующий день Рузвельт позвонил Додду в его кабинет в Чикагском университете.

– Я хочу узнать, не могли бы вы оказать правительству большую услугу, – сказал он удивленному профессору. – Я хочу, чтобы вы отправились в Германию в качестве нашего посла.

Когда Додд оправился от первоначального шока, он попросил времени, чтобы обдумать предложение.

– Два часа вас устроят? – настаивал Рузвельт. Он добавил, что уверен, что немецкое правительство не будет возражать против его книги о Вудро Вильсоне или других сочинений. – В той книге вы выступаете как либерал и ученый, а ваш опыт исследований в немецком университете – основная причина моего желания видеть вас на этом посту. Это сложная работа, в которой может очень помочь ваш культурологический подход. Я хочу, чтобы американский либерал в Германии стал примером для всех.