Эндрю Лейн – Медленное угасание (страница 9)

Повернувшись, она посмотрела на расслабленное лицо спящего Риса.

Во сне люди кажутся совсем другими. Налёт опыта исчезает. Маски соскальзывают.

Остаётся лишь невинное ядро человека. Внутреннее дитя.

Она любила Риса. Это был факт – явный, неоспоримый. И всё-таки чего-то не хватало. Постоянный и неожиданный секс, открытия относительно другого человека, взлёты и падения чувств – всё это исчезло, со временем и опытом превратившись в удобный эмоциональный ландшафт с невысокими холмами и маленькими долинами. Как будто они начинали встречаться в Шотландском высокогорье, а теперь живут в Норфолке. Образно говоря. Гвен никогда не стала бы рассматривать как вариант жизнь в Норфолке.

Что делать, если страсть превращается в дружбу? Если вы знаете тела друг друга так хорошо, что полное открытий путешествие становится больше похожим на прогулку по магазинам? Если оргазмы, когда хочется кричать и рвать простыни, становятся менее важными, чем хороший ночной сон?

О Господи. Они что, отдаляются друг от друга? Расходятся, как в море корабли?

— Лучше иди, — сказал Рис, не открывая глаз. — Если это будет продолжаться, оно может меня разбудить.

— Прости, любимый. Я думала…

— Не волнуйся, — пробормотал он. — Потом говорим. Я сплю.

Она слезла с кровати и быстро оделась – свежее бельё и какая-то одежда, которую она нашла разбросанной на кровати. К тому времени, как она уходила и остановилась в дверях, чтобы в последний раз посмотреть на него, Рис завернулся в одеяло и храпел.

На улице пели птицы. Воздух обжёг её кожу прохладой, как будто она только что помылась. Её лёгкие наполнились запахом деревьев – земляным, сложным, непонятным.

Пока она готовилась, на её телефон пришло второе сообщение – с адресом где-то на окраинах Кардиффа. Она мчалась по тихим городским улицам, сознательно стараясь ни о чём не думать. Она не хотела думать о человеке, которого оставляла позади – или о человеке, навстречу которому ехала.

Когда она приехала в один из самых старых районов Кардиффа – кирпичные склады и викторианская готическая церковь, неуместно расположенная по другую сторону улицы – внедорожник Торчвуда уже был там: чёрный, с закруглёнными краями, сам по себе почти инопланетный.

Джек стоял перед одним из складов. Большая деревянная дверь – облупленная зелёная краска, ржавые гвозди – была открыта. Тошико и Оуэн выносили из внедорожника своё оборудование, тихо перешучиваясь.

— Второй раз за ночь, — сказала Гвен, подходя ближе. — Я бы хотела, чтобы это было своеобразным рекордом, но это не так.

— Мы не работаем по часам, — ответил Джек, даже не думая извиняться. — Мы догоняем время.

Вместе они вошли внутрь. Гвен понадобилось несколько мгновений, чтобы её глаза привыкли к темноте. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в крыше склада, прорезали пыльный воздух, словно прожекторы в заброшенном театре. На гладком бетонном полу ничего не было, кроме нескольких кусков дерева, искорёженного велосипеда и тела, скрючившегося в позе эмбриона.

Гвен и Джек приблизились к телу вместе. Сначала Гвен показалось, что это мужчина с крашеными волосами, одетый в тяжёлое, испачканное кровью пальто, но, чем ближе она подходила, тем больше понимала, что ошиблась. Тело было слишком неуклюжим, кожа – слишком грубой. И этот гребень жёлтых волос на голове…

— Это долгоносик, — выдохнула она. — И он мёртвый.

— Даже долгоносики умирают, — сказал Джек. Он присел на корточки со своей стороны. — И они заслуживают от нас такого же уважения, как любое другое умирающее существо. И ещё это означает, что, если они умирают раньше времени, мы должны разобраться, как и почему это получилось. Мы им очень обязаны – как схожей форме жизни на Земле.

Он осторожно приподнял существо, и у Гвен перехватило дыхание. Лицо долгоносика было съедено. В буквальном смысле съедено: Гвен могла видеть следы зубов на жёсткой коже щёк. Пальцы были отгрызены совсем, как и половина кожи на шее.

— У кого могло быть достаточно силы, чтобы убить и съесть долгоносика? — спросила Гвен. — У другого долгоносика?

— Они не едят друг друга, — сказал Джек. Его голос был грустным. — Это удивительно сплочённые существа. К тому же, следы зубов слишком маленькие. У долгоносиков зубы, как надгробные камни. И у них нет ортодонтов. Кто бы ни напал на этого долгоносика, у него были обычные маленькие зубы.

Гвен услышала резкий вдох позади себя. Обернувшись, она увидела Оуэна и Тошико, которые стояли рядом, держа в руках ящики с оборудованием и глядя на тело.

— Он знал, — сказала Тошико. — Он откуда-то знал.

— Он плакал, — поддержал её Оуэн.

— Поясните, — потребовал Джек. — Кто знал? Кто плакал?

— Долгоносик в Хабе, — ответил Оуэн. — Он откуда-то знал, что другой долгоносик умер!

Что-то пошевелилось в темноте в дальней части склада. Тут же показалось ответное движение у дверей. Джек сунул руку в карман, но не стал вытаскивать пистолет.

— Думаю, — сказал он, — что пришли его друзья. Тош, Оуэн – возьмите камеры и сделайте как можно больше фотографий.

— Как они узнали? — спросил Оуэн, нервно озираясь по сторонам, копаясь в своём чемоданчике.

— А тот в Хабе как узнал? — ответил Джек. Не меняя положения тела, он осмотрел склад с одной стороны до другой. Гвен проследила за его взглядом. За спиной она слышала щелчки: Тошико и Оуэн ходили вокруг мёртвого долгоносика, фотографируя его. По углам склада не было заметно никакого движения, но она могла бы поклясться, что некоторые тонкие лучи света, раньше крест-накрест пересекавшие пустое пространство, теперь не были видны там, где до этого ярко светили. Они были остановлены чем-то неподвижным. Во всяком случае, пока неподвижным.

По свободному пространству склада к ним плыл запах – густой, едкий, удушливый.

— Пора уходить, — сказал Джек. — Мы злоупотребляем их гостеприимством.

Они вчетвером медленно направились к двери, оставив позади мёртвое тело долгоносика, распластанное на суровом и неумолимом бетоне.

— Ты уверен, что они дадут нам уйти? — спросила Гвен.

Джек шёл так, чтобы его тело находилось между ними и тем, что пряталось в темноте. Его шинель развевалась, а свет из дверного проёма был таким ярким, что его фигура отбрасывала на пол большую тень.

— В этом мире я ни в чём не могу быть уверен, — сказал он. — Но я думаю, что сейчас у них другое в голове. Давайте оставим их наедине с их горем.

Они ушли, и долгоносики не стали гнаться за ними. Всё, что слышала Гвен, забираясь во внедорожник Торчвуда, – доносящийся со склада скорбный свист.

Глава четвёртая

Рис глубоко вздохнул, собрался с духом и посмотрел в зеркало.

Господи. Вид оказался не самым приятным. Утреннее солнце через окно ванной комнаты проливало яркий свет на его лицо, бросая тень туда, куда не нужно, и демонстрируя выпуклости и странные небольшие морщинки, о существовании которых он даже не подозревал. Он пару дней не брился, думая – если он вообще об этом думал – что это придаст ему беспечный вид Колина Фаррелла, но в сочетании с мешками под глазами это сделало его похожим на нищего, который слишком долго спал под дождём. Кожа на его щеках и висках была шершавой, и он мог бы поклясться, что плоть на шее – покрытая красной сыпью и гусиной кожей – выглядела более обвисшей, чем он помнил. Господи Иисусе, у него появлялся второй подбородок! У него – у него в самом деле появлялся второй подбородок!

Рис покачал головой, не веря своим глазам. Когда это всё случилось? Когда он успел постареть? Когда он в последний раз внимательно смотрел на себя, он был молодым, стройным и беззаботным. Его глаза сверкали, его кожа была чистой, а живот – плоским, как разделочная доска.

Но теперь…

Он перевёл взгляд вниз, зная, что ему не понравится то, что он увидит. И он оказался прав. Его пивной живот не был настолько большим, чтобы за ним нельзя было рассмотреть ноги, но уже подбирался к той точке, когда Рису пришлось бы фотографировать свой главный инструмент, чтобы вспомнить, как он выглядит.

И это то, что видит Гвен всякий раз, когда смотрит на него? Он застонал. Неудивительно, что она проводит столько времени на работе. Он выглядит отвратительно.

По пути из «Бабьего лета» они долго разговаривали. Возможно, это был самый серьёзный разговор за всё время их знакомства, не считая того неуверенного «Ты принимаешь таблетки?» – «Нет, у тебя есть презервативы?» в их первую ночь. Они начали говорить о Люси и о том, что, по мнению Риса, ей нужно было пожить в безопасном месте. Гвен замяла этот вопрос, отпустив несколько саркастических комментариев, а потом начала говорить о них двоих и о том, до чего они докатились. Рис боялся, что она скажет, что хочет детей, но, к счастью, её мысли не заходили так далеко. Её просто беспокоило то, что они отдаляются друг от друга. Между ними просто больше не было искры. Он согласился, по большей части потому, что говорила она, а ему лишь нужно было время от времени вставлять «Да» и «Я знаю», чтобы показать, что он не отвлекается на посторонние мысли. Но теперь, глядя на себя в зеркало, он хорошо понимал, почему они отдаляются друг от друга.

Когда они в последний раз ходили вместе на концерт? В клуб? Когда они в последний раз потратили деньги на что-нибудь несерьёзное – не на что-то для квартиры, машины или ужина?