Эндрю Клейвен – По ту сторону смерти (страница 6)
Шквальный ветер разорвал облака, и в образовавшуюся брешь выглянула луна.
— Нет, я все же не понимаю. Зачем кому-то платить любые деньги? Зачем убивать? Эта вещь стоит двадцать пять тысяч фунтов, максимум пятьдесят, при условии, если обнаружатся две остальные створки. Почему вы уверены, что кто-то поступит именно так? Ваши люди…
— Мертвы, — сказал он торжественно, словно подчеркивая серьезность момента. — Они все мертвы. И я уверен. Я кое-что знаю о нем. Он ничего не боится, и не будет посылать кого-то вместо себя. Он сам явится на аукцион.
Джон Бремер попятился, и у Софии словно камень с души свалился. Покосившись по сторонам, он снова посмотрел на нее — теперь его взгляд был далеким и отрешенным.
— Я не знаю, зачем он убивает и почему он заплатит любую цену. Но он убивает, и он заплатит. Он выложит любую сумму. Так что его будет легко узнать, потому что покупателем будет именно он. Дьявол из Преисподней. Вы должны помнить об этом. Покупателем будет он…
Софии показалось, что молодой человек ускользает из поля ее зрения, подхваченный течением ночи. Ей хотелось остановить его.
— Послушайте, — пролепетала она. — Вам действительно следует обратиться в полицию. Я не могу…
— Запомните. — Его голос внезапно охрип и зазвучал невнятно. — Тот, кто купит картину, тот и убил меня, убил нас всех. Тот, кто купит «Волхвов»…
На ее глазах он ступил на тротуар, подошел к стене парка, и тень деревьев словно втянула его в себя.
Тот, кто купит «Волхвов»…
Нет, он не повторял этой фразы. Он уже исчез.
Такой чудовищной ночи София не помнила. Несколько часов ее преследовали кошмары. Призрачная фигура Черной Энни оборачивалась тремя царями, сошедшими с картины Рейнхарта «Волхвы». Зловещий коридор Вороньей Рощи превращался в бесконечный лабиринт Белхема, по которому ей приходилось идти на ощупь.
Наконец, застонав не то от досады, не то от страха, София усилием воли вырвала себя из объятий сна. Она лежала, уставившись в потолок, и потирала ладонями плечи, чтобы согреться. Все воспоминания стерлись — осталось лишь смутное ощущение враждебности окружающего мира. Знакомые предметы обрели гротескные, гипертрофированные очертания: выставочные экземпляры постеров в высоких рамах, книги по искусству на полке, шведское бюро, привычный силуэт компьютера, стопки книг на полу…
Запищал будильник, включилось радио: «Би-би-си, Радио Четыре. Семь часов утра…» — и вслед за этим раздались сигналы точного времени: «бик-бик-бик…»
«Восставший из мертвых», — внезапно вспомнила София, и у нее екнуло сердце.
По радио передавали новости: «Сегодня утром из Темзы извлекли тело немецкого торговца антиквариатом Джона Бремера. Бремер пользовался известностью и уважением среди европейских антикваров. Полиция не исключает, что это убийство совершено сектой сатанистов. Представитель полиции сообщил, что Бремера подвергли ритуальным пыткам. У него были выколоты глаза…»
София привстала.
«… а на груди вырезаны странные знаки».
— О-о! — невольно вырвалось у нее.
Но диктор уже рассказывал о другом. София, прикрыв ладонью рот, вглядывалась в сизый сумрак спальни. За окном слабо брезжил рассвет. Из глубины комнаты, где еще недавно стоял компьютер, на нее смотрело обаятельное юношеское лицо живого Джона Бремера. И только глаза, его чистые, правдивые глаза, были мертвыми — на их месте кровавыми провалами зияли пустые глазницы.
4
— Кто такая эта София Эндеринг? — неожиданно спросил Шторм.
Харпер Олбрайт приложила палец к губам:
— Ш-ш-ш!
Шторм перешел на шепот:
— Просто любопытно… Ты ее знаешь?
Харпер не ответила и не удостоила его даже взглядом. А про себя отметила — выходит, Ричард еще не забыл Софию, а ведь после приема у Боулта прошло почти две недели.
Они со Штормом устроили засаду на сельском кладбище в графстве Девоншир. Разумеется, в полночь, потому что, по слухам, зверь появлялся здесь именно в эту пору. Заросли папоротника у могильных плит уже занесло мокрым снегом. Более того, под снегом оказался и кусок оленины, который они в качестве приманки водрузили на кладбищенской стене.
Слой снега в палец толщиной покрывал поля широкополой шляпы Харпер Олбрайт и полы ее манто. Она стояла неподвижно со своей неизменной тростью, чувствуя, как серая шерстяная ткань манто тяжелеет, пропитываясь влагой, и как промозглая сырость подбирается к ее старым костям. Ветер, не стихающий ни на минуту, с глухим воем переваливался через изгородь и старался опрокинуть ее на землю. И были в его жалостном, словно предсмертном, вое странные нотки, напоминавшие о дартмурских феях, которые погубили рыбачившего на реке сына фермера только тем, что без конца звали его по имени.
«Пора бы этой твари и появиться», — угрюмо размышляла она.
Холод пробирал ее до костей, но она не жаловалась и приготовилась ждать сколь угодно долго. Если бы не живые, постоянно мигающие за толстыми линзами очков глаза, Харпер походила бы на затейливый надгробный памятник.
Шторм же, напротив, беспрестанно подпрыгивал на месте, напоминая бутылку, покачивающуюся на волнах, бутылку, которая светилась в ночи, словно неоновая реклама. На нем была немыслимая пуховая куртка — ярко-оранжевая с зелеными и лиловыми треугольничками, хаотически разбросанными на груди. «Нет, — размышляла Харпер, — на что он действительно похож, так это на прохудившийся воздушный шар». На груди у Шторма болтались на ремнях — крест-накрест — две фотокамеры, обе закутанные в полиэтиленовые пакеты. Если им повезет, следующий номер «Бизарр!» выйдет с фотографией девонширского монстра на обложке.
Шторм похлопывал себя ладонями по плечам, растирал розовые щеки и уши, которые плотно облегала шапочка вахтенного[8], и все подпрыгивал и подпрыгивал на одном месте, чтобы не замерзнуть на пронизывающем ветру.
— Я тебя умоляю, — буркнула Харпер, причем сделала это так, что ее губы даже не шевельнулись.
— Что-что? — стуча зубами выдавил Шторм.
Харпер раздраженно фыркнула и наконец сжалилась над ним.
— Ну хорошо, хорошо, так и быть. Я ее знаю — или по крайней мере знаю кое-что про нее.
— Ты имеешь в виду Софию? Софию Эндеринг?
— Собственно говоря, мне довольно много про нее известно. А что, она тебя заинтересовала?
— Меня? Да нет. Просто вдруг вспомнил. — Шторм отчаянно пытался унять выбиваемую зубами дробь. — Надо же о чем-то думать, пока мы здесь торчим.
Харпер решила не обращать внимания на явную ложь. Она неторопливо изучила взглядом простиравшийся перед ней безрадостный пейзаж: покосившиеся каменные плиты надгробий, заиндевелые склепы и на самой границе видимого мира расплывчатый силуэт церкви с зубчатыми стенами. За кладбищенскими пределами, за низкой каменной оградой, все тонуло в непроглядной снежной мгле.
— Ее дед занимался торговлей, — проскрипела она.
— Ее дед?
— Ты же просил рассказать о ней?
— Да-да, верно. Ее дед. Значит, он был торговцем?
— Да, торговал антиквариатом. Кажется, в Суррее. В своем роде это довольно романтическая история. Его сын, Майкл Эндеринг, влюбился в дочку архидиакона. Родители Энн сочли, что он ей не пара, запретили дочери думать о нем и отправили ее учиться в Швейцарию. Однако пять лет спустя Майкл снова попросил ее руки. К тому времени он уже стал миллионером.
— Как? За пять лет? — спросил Шторм стуча зубами.
— Да. Деньги-то, очевидно, все и решили. Он получил девушку, а вместе с ней родовое поместье Белхем — а потом и рыцарское звание, с которым пришло признание английской аристократии. Насколько мне известно, с тех пор всякие слухи относительно связей с наци прекратились.
Шторм застыл как вкопанный. Потом, тяжело дыша, смахнул оранжево-неоновым рукавом повисшую на кончике носа каплю и удивленно спросил:
— С наци? Ты хочешь сказать, с нацистами? С плохими немецкими парнями времен Второй мировой войны?
— Совершенно верно. — С этими словами Харпер наконец повернула голову к собеседнику. Это было странное зрелище, словно ожила каменная статуя. — Тебе, должно быть, известно, что нацисты грабили музеи и частные коллекции по всей Европе — владельцев же просто уничтожали. Когда война закончилась, произведения искусства, полученные таким путем, хлынули на черный рынок. Английское законодательство делало этот промысел крайне рискованным, поскольку продавец должен был подтвердить право собственности…
— Ты хочешь сказать, что отец Софии нелегально приобретал трофеи нацистов?
— По крайней мере ходили такие слухи. В то время к ним отнеслись скептически, а теперь и вовсе забыли. Словом, Майкл Эндеринг женился на Энн, открыл собственную галерею на Нью-Бонд-стрит и обосновался в поместье Белхем. У них родились трое детей — София самая младшая. Все шло довольно гладко, пока девятнадцать лет назад Энн не покончила с собой. Она повесилась.
Шторм открыл рот, выпустив облачко пара.