Эндрю Клейвен – По ту сторону смерти (страница 14)

Однако момент улетучился так же внезапно, как и возник. Шторм даже подумал, уж не померещилось ли ему. София презрительно хмыкнула и отвернулась. Шторм не знал, что сказать, и только нервно усмехнулся. Помявшись, он нерешительно заметил:

— По-моему, все эти картины навевают мрачные мысли. Вам не страшно оставаться здесь одной?

— Нет, — отрезала она, глядя ему в глаза, и добавила таким страстным тоном, что Шторм не поверил своим ушам:

— Я люблю это место. Только здесь я хотела бы умереть.

9

Шторм возвращался домой, на сердце у него было тревожно. Все вокруг представлялось ему чужим, враждебным и непонятным. Предчувствие чего-то недоброго, зарождаясь в глубине души, казалось, выплескивалось на улицы, ставшие вдруг мертвыми, пустыми.

Он шел пешком. Пиккадилли. Найтсбридж. По улицам проносились такси и двухэтажные автобусы. Хмурые облака нависли над Триумфальной аркой, над конной статуей «Железного Герцога»[25]. Купол «Харродса», точно рождественская елка, был усеян яркими огоньками. Прохожие зябко ежились. В глазах Шторма все выглядело чужим и холодным. Мертвым.

На Фулем-роуд стояла старая больница, кирпичное викторианское чудище за каменной оградой, над которой нависли ветви акации. Когда Шторм, засунув руки в карманы и понуро повесив голову, брел мимо, на него залаяла черная собачонка. Хозяйка, пожилая женщина, с трудом удерживала ее на поводке. Собака свирепо скалила зубы и злобно рычала. Шторму пришлось прижаться к стене. Наконец женщина, рассыпаясь в извинениях, оттащила вздорную псину. Инцидент оставил неприятный осадок в душе, и Шторм почувствовал себя еще более затравленным.

«Что я здесь делаю? — спрашивал он себя. — В незнакомом городе, среди чужих людей. Что я здесь потерял? Неужели и вправду призраков?» Но ведь еще недавно эта идея отнюдь не казалась ему абсурдной. После всех фильмов, которые он сделал, подобный шаг представлялся вполне логичным. Вроде того, что София говорила об эпохе Просвещения и романтизме: это был его личный поиск веры, духовности, его ответ холодной рациональности здравого смысла, всем этим ученым и докторам с их равнодушными, бесстрастными минами. Словом, еще совсем недавно он находил свое поведение вполне оправданным.

Теперь же он самому себе казался смешным. Смешным, нелепым, безрассудным. Носится здесь, за пять тысяч миль от дома, с какой-то сумасбродной старухой, сходит с ума по девчонке в два раза моложе его, теряет драгоценное время…

Наконец показался его дом, приземистое, распластавшееся, точно жаба, бетонное строение. Поглощенный собственными мыслями. Шторм, не замечая дремавшей за стойкой консьержки, мимо лифтов прошел прямо к лестнице. Он по-прежнему чувствовал себя загнанным зверем. Ему казалось, что за ним по пятам следует нечто неотвратимое и ужасное, ему даже слышался за спиной звук шагов, приглушаемый толстым зеленым паласом. У него тряслись поджилки.

Вот и его третий этаж. Длинный, бесконечный коридор. Тяжелые двери. Одни, еще одни и еще.

Теперь задрожали и руки. Тело было словно чужое.

Наконец он добрался до своей двери. Неловко вставил ключ. Вошел, машинально, тыльной стороной ладони, ударил по выключателю. Снял пальто, повесил на дверцу стенного шкафа, но оно соскользнуло на пол.

Мигал красный огонек автоответчика. Шторм, не обращая на него внимания, прошел на кухню. Налил себе стакан воды. Вернулся в комнату. Сел на диван и только после этого нажал кнопку перемотки.

— Алло? Эта штука записывает? Проклятая техника.

Харпер. Голос звучал глухо, как будто звонили откуда-то издалека.

— Ричард? Я тут раскопала кое-что… думаю, тебе следует посмотреть… посмотреть…

Гулкое, как в тумане, эхо вторило ее словам. Шторм обвел взглядом комнату: блеклые, желтоватые стены, репродукции с букетами под тусклым стеклом, зеркало в облупившейся раме. Кресла с выцветшей, вылинявшей обивкой. Нелепый оранжевый диван, на котором он сидел. Все чужое. Чужое и мертвое. Что он здесь делает?

— Называется… называется… «Замок алхимика»…

Шторм поднес стакан ко рту. Наклонил. Вода двумя тонкими струйками потекла по подбородку, капая на рубашку с перламутровыми пуговицами. Но Шторм ничего не замечал. Все как будто происходило не с ним, он словно очутился в другом измерении. Он не мог унять дрожь. Руки были словно чужие. Стакан выскользнул из пальцев, ударился о ножку дивана и разбился вдребезги. Осколки вместе с водяными брызгами разлетелись по ковру. «София», — промелькнуло в голове. Он опустил глаза. На джинсах, ниже пояса, появилось еще одно пятно и начало быстро расти. Острая боль пронзила мозг. И тут он все понял. Обхватив голову руками, Шторм пытался бороться с неотвратимым, с отчаянием обреченного сопротивляясь безжалостному приговору ученых и врачей из «Сидарз-Синай».

Замок алхимика… Замок алхимика… — пульсировало в мозгу.

От сознания собственного бессилия хотелось выть. Подонки! Вы же обещали, что у меня есть еще полгода! Полгода!

Сотрясаемый конвульсиями, он упал на пол и лишился чувств.

III

ЗАМОК АЛХИМИКА, ИЛИ УЧАСТЬ ДЕВЫ

1

Уже год тело Анны покоилось в покрытом плесенью фамильном склепе, а ее муж Конрад был все так же безутешен в своем горе. Местные жители поговаривали о том, что наследственный душевный недуг, погубивший отца, теперь завладел его сыном и наследником, последним представителем славного рода. Вечерами молодого человека видели сидящим у окна в его уединенном, навевающем тоску шато. Осунувшийся, посеревший от горя, он внушал суеверный страх редким путникам — дровосекам или крестьянам, — оказавшимся в неурочный час возле мрачной каменной громады. Взор его — безумный, блуждающий — был обращен туда, где за ничем не примечательной пустошью начинался Черный лес, или на развалины башни — все, что сохранилось от некогда поражавшего своим великолепием замка Блаустайн.

Кое-кто еще лелеял надежду, что Конрад воспрянет духом, что к нему вернется былая жизнерадостность — особенно после того, как в шато появилась его кузина Тереза. Девочку привезли Конраду после того, как ее родители умерли от чумы, которая прокатилась по стране год назад и перед которой оказались равны и аристократ, и простолюдин.

Увы, надежды на выздоровление Конрада оказались тщетными. Тереза, обладательница золотых волос и белого ангельского личика, имела веселый и покладистый нрав. Часто можно было наблюдать, как она в одиночестве играет под стенами шато, танцует, что-то напевая себе под нос, или собирает редкие цветы, случайно выросшие на бесплодной каменистой почве. Но несмотря на постоянное присутствие этого очаровательного создания, Конрад продолжал каждую ночь появляться в окне — с мрачной отрешенностью во взгляде он смотрел вдаль, видя перед собой одну и ту же безрадостную панораму: Черный лес и руины замка на фоне предвещающего грозу неба.

2

Терезе исполнилось двенадцать лет, и в ней, как в прелестном бутоне, уже угадывались начатки будущей женственности. Однажды ночью она проснулась и увидела, что у кровати стоит Конрад. За окном выла буря, вспышки молний порождали причудливую игру теней на старинных гобеленах, коими были увешаны каменные стены. Рев стихии, вид склонившегося над ней Конрада, его мертвенно-бледный лик — всего этого было достаточно, чтобы Терезу обуял трепет. Щеки ее — обычно матово-белые — зарумянились, и, повинуясь природному чувству девичьего стыда, она до самого подбородка натянула на себя стеганое одеяло.

— Кузен, — обратилась она к Конраду, — что заставило тебя разбудить меня в столь неурочный час? Сердце мое трепещет от страха.

Конрад, скорбным голосом, словно служил заупокойную мессу, отвечал:

— Дитя мое, ты должна встать и следовать за мной.

Тереза, привыкшая беспрекословно повиноваться опекуну, больше ни о чем не спросила его. Когда Конрад покинул ее опочивальню, она встала, наскоро умыла лицо и оделась, вздрагивая при каждом новом раскате грома. Конрад ждал ее в холле, в глубокой задумчивости он расхаживал под зловещими каменными сводами, не обращая внимания на пристальные и недобрые взоры мраморных бюстов.

К вящему изумлению Терезы, Конрад — который уже успел облачиться в плащ — протянул ей теплую накидку.

— Дражайший кузен мой! — вскричала Тереза, решив, что опекун хочет подшутить над нею. — Неужели ты и впрямь собираешься выйти из дому в такую погоду, когда сами небеса, кажется, вот-вот обрушатся в зияющую бездну!

Конрад ничего не ответил и лишь набросил накидку на плечи Терезы, всем своим видом давая понять, что у нее нет иного выбора, как только безропотно следовать за ним. Затем с глухим стоном он распахнул массивную дверь и вышел в ночь, увлекая за собой Терезу, которая, предчувствуя недоброе, дрожала как осиновый лист.

В кромешном мраке, озаряемом лишь сполохами молний, Конрад и Тереза медленно брели через пустошь, склонив головы, чтобы противостоять порывам шквального ветра. Каждый раскат грома звучал зловещим предзнаменованием, порождая в невинной душе Терезы все новые и новые страхи, обретавшие форму фантастических видений и образов, которым не было даже имени.

— Куда мы идем, мой верный опекун? — время от времени вопрошала Тереза. — Именем твоей жены, которую ты любил, пока Господь не даровал ей вечное упокоение, заклинаю тебя: развей мои глупые страхи, скажи, куда мы идем!