Эндрю Клейвен – Когда приходит Рождество (страница 21)

Он охнул, ударившись спиной о стол. Русский нависал сверху. Уинтер едва успел схватить его за запястье, чтобы этот русский не смог сжать пальцы на его шее и разорвать ему глотку. Уинтер попытался ударить его в ребро, но черное кожаное пальто смягчило удар. Тогда русский поднял другую руку, чтобы дотянуться до глаза Уинтера, но тот поймал ее предплечьем и блокировал удар.

Уинтер оттолкнулся от стола и швырнул русского на полки. Он не отцеплялся от Уинтера и тащил его за собой. Вокруг них попадали книги. В комнате царила тишина, которую нарушал разве что звук удара книг о пол и кряхтение двух мужчин, борющихся друг с другом. Большие, сильные, хорошо обученные бойцы. Но сейчас они были зажаты в невероятно маленьком пространстве между шкафом и столом, и никто из них не мог нанести сильный удар. Вот они и сцепились на одном месте. Книги все падали и падали. Бумаги посыпались со стола. Какие-то взлетали в воздух и куда-то улетали.

Русский дотянулся до подбородка Уинтера и попытался схватить за горло. Уинтер нащупал на полке тяжелую книгу – оп, полное собрание стихов лорда Байрона в твердой обложке. Он взял книгу и ударил переплетом русского по голове – сначала раз, затем второй, третий… Но места так мало, что он просто не мог ударить со всей силы. Голова русского только дергалась в сторону с каждым новым ударом, но он все равно пытался просунуть руку под подбородок Уинтера, чтобы задушить его. Наконец Уинтер догадался ударить русского по сгибу локтя. Тот ослабил хватку, и тогда Уинтер зарядил книгой прямо ему по носу.

Из ноздрей громилы хлынула кровь, он отступил. Вокруг летали бумаги. С полок попадали еще книги.

Уинтер швырнул собрание Байрона в русского и двинулся на него. Тот попытался пригнуться, но потерял равновесие – завалился на бок и ударился головой о спинку кресла. Оно развернулось, и русский просто упал на пол. Уинтер кинулся на него. Русский не мог маневрировать, будучи зажатым в углу, и Уинтер встал над ним, ударил его в лицо пять раз костяшками пальцев, которые за годы отжиманий от бетона стали тверже и больше. В тишине комнаты звук ударяющихся о плоть и кость костяшек прозвучал очень громко. Глаза русского заволокло туманом, и его челюсть отвисла.

Затем Уинтер как можно скорее схватился за край стола и выпрямился, стараясь устоять на ногах. Парочка книг под его рукой полетела вниз со стола, и Уинтер чуть не упал следом. Но он смог протиснуться в то небольшое пространство между столом и шкафом.

Русский уже приходил в себя. Он потянулся одной рукой к столу, а другой – к подоконнику, чтобы как-то подняться с пола. Кровь текла по его лицу, напоминая маску, через которую виднелись белые глаза и зубы.

Уинтер спотыкался возле стола. Идти по разбросанным бумагам и книгам скользко и ненадежно. А русский уже почти поднялся на ноги, готовый снова напасть.

Уинтер обошел стол и стал отчаянно искать взглядом пистолет.

Русский зарычал, поднявшись. Он сбросил компьютер и кинулся на стол, чтобы достать Уинтера, глядя на него большими белыми глазами, выделяющимися на потемневшем от запекшейся крови лице.

Но он не успел. Уинтер нашел пистолет в углу комнаты, прямо под крючком для одежды. Он ринулся к нему. Русский потянулся, схватил Уинтера за руку, но тот вырвался, опустился на колено и забрал “скорпион”.

Русский перелез через стол и опустился на пол с другой стороны. Он быстро поднялся на колени, но Уинтер уже стоял над ним, направляя пистолет ему в голову. Русский застыл на месте.

– Твое имя? – спросил Уинтер, затаив дыхание.

Громила не ответил. Он просто стоял на коленях, тяжело дыша.

– Что, думаешь, я не убью тебя?

– Не убьешь, – ответил русский.

Уинтер рассмеялся.

Русский, видимо, передумал, а потому сказал:

– Попов.

– Ты работаешь на Облонского?

– Работал.

– А сейчас что?

– А сейчас я в Чикаго.

– Где Брэндон Райт?

– Не знаю.

– Врешь. Где он?

– Я. Не. Знаю.

Уинтер пригрозил ему пистолетом, но вдруг понял, что громила-то прав: Уинтер не собирается убивать его. По крайней мере, не так хладнокровно, как сейчас. Это не значит, что он не способен на это. Еще как способен. Он и хуже поступал. Но не сейчас.

Попов, кажется, прочитал его мысли. Потому что несмотря на размазанную по всему лицу кровь, он улыбался. И начал понемногу подниматься на ноги.

Уинтер не стал его останавливать. Да и какой смысл угрожать, если они оба знали, что без крайней необходимости стрелять он не будет? Он подумал, что мог бы сказать, что вызовет полицию. И действительно позвонить им. Но нет, этого делать он тоже не будет. Точно не сейчас, ведь он только начал докапываться до правды. И меньше всего он хочет, чтобы вмешивалась полиция.

Поэтому Уинтер просто прижал к себе пистолет, так хоть подальше от рук громилы.

Попов стоял на месте. Он вытер губы рукой, а затем вытер руку о свое черное кожаное пальто. Они стояли и смотрели друг на друга. И все еще тяжело дышали.

– Тогда зачем ты пришел сюда? – спросил Уинтер.

Попов презрительно выдохнул, и кровь потекла из уголка губ. Он развернулся и тяжело побрел к двери.

– Хотя бы скажи, почему ты пытался убить меня? – бросил вслед Уинтер.

Попов открыл дверь. Замер. И затем глянул на Уинтера.

– Ты работаешь на человека, который убил Аню, так ведь?

– Я работаю на его адвоката, – ответил Уинтер.

– Завязывай с этим, – сказал Попов.

И он вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Часть 3

Элементарная вещь

В то Рождество мы узнали, что мать Шарлотты похоронена на кладбище в Джениве. Это было последнее Рождество, которое я с ней провел. Последнее Рождество в доме Мии. В каком-то смысле это было мое последнее Рождество вообще. Ведь после этого Шарлотта уехала, и, как я понял, она забрала праздник с собой.

Но эти последние каникулы, что мы были вместе, превратились во что-то странное, непонятное и грустное. Я все еще прокручивал в голове то, чем закончился наш поцелуй возле домика, в котором поселилась ее семья, приехав из Германии. Я все думал о том выражении лица Шарлотты – о ее смятении и словах, которые застыли в ее глазах: “Не сейчас, может, потом”. Разумеется, мне страшно хотелось чего-то большего. Я мечтал о том, что вот она без чувств упадет в мои объятия, а затем воскликнет: “Наконец-то я дождалась своего принца!” Ну или что-то типа того. Но глубоко в душе я больше всего ожидал увидеть гнев и отвержение. Так что, по правде говоря, я даже надеяться не мог увидеть все то, что тогда увидел в ее глазах.

Даже когда я просто болтался возле рождественской елки, снова и снова прокручивая этот момент в голове, в мое мальчишеское сознание стало проникать понимание, что в этом году в этом доме происходит нечто ужасное. Шарлотта и ее отец Альберт как-то умудрились поссориться. Они не ругались, ничего подобного не было, ну, по крайней мере, я этого не видел. Они просто обходили друг друга стороной, словно настороженные коты. Странно то, что Шарлотта вообще-то обожала своего отца, особенно когда была младше. Она обожала крутиться возле него, поддразнивать в своей торжественной манере, приносить ему кофе по утрам и пиво – по вечерам. Но в этом году все было совсем иначе. Раз или даже два я через приоткрытую дверь видел ее на кухне или в комнате – она сидела одна и, кажется, плакала. А это, опять же, ей не свойственно.

И вот я об этом все думаю и понимаю, что тогда я и обнаружил эту свою особенность, о которой я вам рассказывал. Она иногда включается, когда я сталкиваюсь с какой-нибудь загадкой. Помню: канун Рождества, я готовлюсь спать. Сижу я на краю кровати, раздеваюсь, снимаю носки. И вдруг понимаю, что просто сижу и ничего не делаю, просто смотрю куда-то в пустоту, держа один носок в руке. И не то чтобы я прямо размышлял о чем-то – картинка с фигурками, которые выстроились вокруг меня, сама сложилась у меня в голове: история Альберта про убитую девушку, Аделину Вебер, книга Шарлотты про Восточную Германию, кладбище за домиком в Джениве, могила матери Шарлотты. Нет, я не сразу все понял. Это не так работает. Просто тогда я вышел на новый уровень понимания. Я чувствовал, что все сходится, и, если я попытаюсь, то смогу все понять. Но вместо этого я стал вспоминать выражение лица Шарлотты после поцелуя. Этот взгляд, в котором я читал: “Не сейчас, может, потом”.

Праздники подошли к концу, и я вернулся в город – к своим репетиторам и двум светским львам, которые едва ли понимали, что они мои родители. Шарлотта с тех пор больше не приезжала. И я больше ее не видел. Думаю, по некоторым причинам я ее и не хотел видеть. Одна из причин – это разваливающийся брак родителей, из-за этого дома было не так радостно. Но в целом я просто не хотел, чтобы между нами случилось что-то, что могло бы перечеркнуть обещание нашего поцелуя.

Осенью она поехала учиться. Маленький гуманитарный колледж в Индиане. Недалеко, как я и говорил, ехать-то всего несколько часов. Но когда я писал ей на почту – простое дружелюбное сообщение со словами “привет, как дела?”, – она не отвечала. И в то Рождество она не вернулась домой, а меня не пригласили к Мие.

Не скажу, что это разбило мне сердце. Но забыть этого я уж точно не смогу. Я вроде и продолжал жить дальше, ну, вы понимаете, как это бывает у подростков. В семнадцать у меня случился страстный роман, который захватил мой разум и определенные части моего тела. Но дело в том, что Шарлотта ушла не только из моей жизни, но из жизни любящей ее семьи – вот просто так, ни связи, ни объяснений. И это меня изменило. Это такая тихая травма, которая серьезно по тебе ударяет, потому что поначалу ты ее даже не ощущаешь, а вот потом приходит понимание, что травма все-таки есть, ведь она как-то на тебя влияет. Мое сердце превратилось в населенный призраками дом: там был призрак Шарлотты, призрак нашего поцелуя и ее выражения лица. С тех пор я не чувствовал себя цельным. И я каким-то образом знал – знал, не осознавая этого, – что я не буду цельным, пока снова ее не увижу.