Эндрю Клейвен – Час зверя (страница 7)
Воспоминание вызвало эрекцию. Пришлось открыть глаза. Эйвис украдкой глянула на него и чуть не засмеялась, но руку со лба убрала и быстро поднялась с матраса. Схватила простынку, валявшуюся подле на полу, и прикрыла нагое тело мужчины.
— Ты бы оделся, знаешь ли, — буркнула она, — хоть бы притворился, что замечаешь мое присутствие.
— Еще как замечаю, — откликнулся он. В тусклом свете ему померещилось, что щеки Эйвис заливает краска. Она поспешила в противоположный угол, к своему малышу, который удобно налег животом на «Идиота» и принялся жевать свитер Перкинса. Отняв у него свитер, она перебросила его через руку.
— Чересчур увлекаешься этим делом, Перкинс, — заметила Эйвис.
— Что поделать? Не вздумай приняться за уборку.
— Только и знаешь, что увлекаться, — зудела она, подбирая джинсы; малыш увлеченно следил за ней… Каждую ночь, каждую божью ночь.
— Да нет, не каждую. Эйвис… не затевай уборку. Тебе говорю, Эйвис! — Он вновь приподнялся, заплескался песок в голове, и Перкинс тяжело сел, спустив ступни на ледяной пол. Прикрыл руками лицо. — Ох, ребятушки!
— Предупреждаю тебя, Оливер, — проговорила Эйвис, — это уже переходит в привычку.
Перкинс решился поднять на нее глаза. Она аккуратно раскладывала его вещи на полке Вытянула со дна шкафа мешок, приготовленный для прачечной, запаковала висевшие на лампе подштанники.
— Эйвис, прошу тебя, оставь!
— Да ты посмотри по сторонам, Олли.
Оливер ссутулился, мучительно покачал головой, отвернулся от девушки, болезненно щурясь в окно, на голубую полоску неба.
— Не знаю, что произошло, — признался он наконец, — я всего-навсего выступал в кафе.
— Это тебя не оправдывает. — Она быстро пересекла комнату, оторвала любопытные ручонки сына от ножки торшера. — Твои выступления пользуются успехом всегда.
— Еще бы, — захрюкал он, — всегда, все старье, одно и то же, раз за разом. А потом мне надо смыть этот вкус. Я так и чувствую, как они застревают у меня в глотке.
— Будет тебе, Олли.
— Два года, Эйвис. Через месяц будет два года с тех пор, как я написал последнюю удачную вещь.
— А ты напивайся почаще, это помогает.
Вздохнул. Посидел молча.
— Дерьмо! — внезапно окрысилась Эйвис. Перкинс удивленно глянул на нее. Она выравнивала груду книг по греческой истории и на что-то там наткнулась. С минуту рассматривала это, поворачивая то так, то сяк.
— Кто-то это потерял, — объявила она и через всю комнату швырнула свою находку Перкинсу.
Он подставил ладонь и поймал вещицу. Сережка. Бирюза в серебряной оправе ручной работы. Куплено где-нибудь в Ист-Вилледже.
— Не твое, да?
— Прекрасно знаешь, что не мое. — Демонстративно повернувшись к нему спиной, Эйвис замаршировала в кухню.
Перкинс уставился на сережку, пытаясь вспомнить. На миг привиделось то кафе. Черное жерло микрофона у самого лица. Прохладное горлышко бутылки в руке. Огонек свечи отражается в бокале сухого вина. Лица, лица, лица: юноши, девчонки, заросшие седой щетиной подбородки древних обитателей Гринвич-Вилледжа; в глазах мерцают огоньки свечей.
Эйвис включила свет в кухне.
— Я только надеюсь, это была девушка, — мрачно намекнула она.
— Поди знай. — Оливер все еще вертел в руках сережку.
— Ты обещал больше не трогать мальчиков. Слишком рискованно, тем более когда напьешься так, что уже ничего не соображаешь.
— Синди, — пробормотал он. — Не то Синди, не то Минди. Кажется, Минди. — Он обернулся и увидел, как Эйвис решительно вторгается в кухню. Перкинс содрогнулся. Раковины не видно из-под руин обросших жиром кастрюль и грязной посуды. Эйвис уже обтирает губкой какую-то бурую грязь. Таракан удирает, прячется в расселине стены.
— Наверное, подцепил миленькую девчушку, — подбодрила его Эйвис, — та встала утром и побежала себе быстрехонько в школу.
— Эйвис, — взмолился Перкинс, — оставишь ты в покое эту гребаную губку?
— Яйца будешь?
— Бога ради, не вздумай еще готовить завтрак. Оставь меня в покое, Эйвис. Слышишь, нет? У тебя просто комплекс на этой почве.
— Завтра сбегаю к психиатру. Всмятку или вкрутую?
Перкинс, капитулировав, испустил долгий вздох, уронил голову на грудь. А вот и малыш. Переполз через бутылку из-под пива, добрался до ступней поэта. Усмехается, рассматривая волосатые ноги, требует внимания и ласки.
Перкинс наклонился, подхватил мальчишку. Малыш обнял поэта за шею.
— Да, — тихо произнес Перкинс, — вкрутую будет в самый раз.
Он улегся, пристроив малыша у себя на животе, снова принялся раздувать щеки, надеясь позабавить гостя, но ребятенок уже отвлекся, заметив пуговки на матрасе. Слез с Перкинса и принялся проверять, какие из них окажутся съедобными.
Перкинс, покинутый, остался лежать, уставившись в потолок. Облизал губы. Слабый привкус изжоги. Шорох воды на кухне. Постукивают кастрюли — Эйвис всерьез принялась за уборку. Воркует младенец. Одиночество окутало Оливера с головой, точно ватное одеяло.
— Два года, — повторил он. Ничего, ничего со времен домика у реки. По вечерам он усаживался на крыльце и озирал окрестности. На фоне бледного, стремительно темневшего неба поднимались зеленые холмы. Ниже, посреди поля, бобры запрудили речку, темный вытянутый овал, чернеющий среди высоких трав. Отсюда он мог видеть, как купается в бобровом озере Джулия. Длинное белое тело просвечивало сквозь темную воду, груди прорывали гладкую поверхность воды. Белые бедра томно приподнимались и опускались, она неспешно гребла куда-то в сторону. Порой точно взрыв: хлоп! — бобр ударит хвостом по воде, предупреждая собратьев о приближении человека. Обычно эти юркие существа подплывали к ней совсем близко. Он наблюдал раздвоенный след, остававшийся у них в кильватере; крутые купола их голов. Бобры толкали Джулию носами в бок, и Джулия смеялась.
А Перкинс сидел на крыльце, пристроив блокнот на колене, вертя в руках перо. Скоро на огромном небосклоне у них двоих над головой смутно проступят первые звезды. Сквозь облака тумана, поднимавшегося над горами, тоже засветятся огоньки. Еноты подберутся к краю пруда и напьются воды, пока бобры купаются вместе с Джулией. Вскоре выйдет из зарослей пугливый олень, грациозно наклонит голову к воде. Наступала ночь, подобная тихой смерти после жизни, полной прекрасных приключений. Свет уходил, и Перкинс едва успевал записать свои строки:
Последнее настоящее стихотворение. Последнее в единственном сборнике.
— Боже, — застонал Перкинс, заметавшись на подушках. Обеими руками он принялся протирать глаза. Широко зевнул.
— Так что же сказала бабушка? — поинтересовался он.
— Чего? — Эйвис гремит посудой, вовсю шумит вода. Продолжая протирать кастрюлю, она обернулась на него через плечо.
— Чего бабушка хотела, спрашиваю? — громче повторил Перкинс. — Что там за катастрофа?
— А… Там опять что-то с твоим братишкой.
— Зах? — Перкинс осторожно приподнялся, опираясь на локоть. — Какого черта, что еще случилось с Захом?
Эйвис пожала плечами.
— Ты же знаешь, что у тебя за бабушка.
— А?! — Он снова не разобрал ее слов, заглушаемых шумом воды.
— Говорю, ты же свою бабушку знаешь, — крикнула из кухни Эйвис.
— Агга, агга, агга, — напомнил о себе малыш, карабкаясь на Перкинса.
Эйвис поставила дочиста отмытую кастрюлю в сушилку.
— Говорит, Зах пропал, — пояснила она.
«Дыши поглубже», — посоветовала она себе.
Присела на скамейку в городском парке. Одну из этих зеленых скамеек в длинной цепочке вдоль тропы. Над головой — высокие платаны. Желтые листья шуршат на ветру. Красные листья, коричневые листья, кружась, падают к ее ногам.
Справа, за деревьями, виднелись автостоянка и белокаменный сводчатый Сити-Холл. Слева — изгородь, подстриженная лужайка, посреди которой трудится фонтан. Впереди — высокие деловые здания Бродвея. Солнце отражается в зеркальных стеклах, белым отблеском ложится на красные листья дубов, что растут возле боковой дорожки. Нэнси различала выхлопы машин, гудение автобусов и даже быструю поступь пешеходов. Между нижними ветвями деревьев можно было разглядеть непрерывный поток транспорта.
Съежившись, она плотнее запахнула рыжеватую куртку. Наклонилась, почти уткнувшись лицом в колени, скрестив руки внизу живота. К горлу подступила тошнота.