Эндрю Хёрли – Лоуни (страница 32)

— Да, собственно, ничего не произошло… — Мистер Белдербосс покачал головой. — По-моему, полицейские сначала хотели забрать меня, но у меня такое впечатление, что они подумали, будто я малость чокнутый, раз болтаюсь посреди ночи, ну я и не мешал им так думать, так что они отвезли меня домой.

— Во сколько это было?

— Ох, не знаю. После полуночи. В час-два, наверное. Я не помню.

— А что заставило вас пойти к Уилфриду в такой поздний час?

— Я просто хотел убедиться, что никто не украл цветы. Они были довольно дорогие, видите ли, но дело на самом деле не в деньгах. Я попросту не мог заснуть, переживая, что он лежит там совсем один и думает, что никому нет до него дела.

— Уилфрид теперь с Господом. Он знает, как вам его недостает. Я не думаю, что, для того чтобы убедить его в этом, вам нужны цветы.

— Но кто-то взял их.

— A-а… И что же вы сделали?

— Вот в этом суть, преподобный отец. Я бродил по кладбищу, надеясь увидеть, не положил ли кто-то их на другую могилу. Люди делают такие вещи, верно? Например, если забыли принести с собой или не могут себе позволить купить букет. А потом я увидел эту женщину. Она сидела в маленькой будке, там есть такие, вы знаете, преподобный отец?

— Да.

— Поначалу она показалась мне вполне нормальной. На ней были модная шляпка, мех вокруг шеи и новые туфли, как будто она возвращалась домой с вечеринки… или что-нибудь в этом роде. Я собирался спросить у нее, не видела ли она, чтобы кто-то подозрительно себя вел, но когда я подошел поближе, я понял, что она пьяна. Вы знаете, что это за запах? А когда женщина сдвинулась, пальто у нее распахнулось, и внизу, ниже пояса, на ней ничего не было, если вы понимаете, что я имею в виду, кроме туфель. Она все говорила с кем-то по имени Натаниел. Я подумал: с кем она тут разговаривает? А потом понял, что она думала, что я — это он. Она продолжала благодарить меня за то, что я послал ей эти цветы. Тогда я спросил: какие цветы? И оказалось, что рядом с ней на скамейке лежат цветы Уилфрида. Даже карточка была на месте.

— Продолжайте.

— Ну, я попытался забрать их у нее, она завизжала, и дальше все, что я помню, это два бобби с фонарями, которые шли по дорожке. Женщина исчезла, а я остался стоять с букетом гиацинтов. Я чувствовал себя как дурак, преподобный отец. Вот так вляпаться в неприятности с законом — в моем-то возрасте! Вы представляете?

— Это нормально, Рег. Я имею в виду, тосковать по людям, которые умерли.

— Но совсем не нормально идти на кладбище посреди ночи.

— Я не уверен, что, когда вы скорбите, можно говорить о чем-то нормальном или ненормальном. Но было бы лучше, наверно, если бы вы пошли навестить могилу вашего брата в течение дня. Вряд ли лично мне захотелось бы бродить по Большому Северному кладбищу в темноте.

Мистер Белдербосс поднял глаза к потолку и вздохнул:

— Мне только стыдно, что я скрыл это от Мэри. Мне следовало бы рассказать ей о том, что произошло, просто на случай, если она услышит об этом из вторых рук. У нас любят совать нос в чужие дела. Чуть заслышат вой сирены, и все тут же бегут к окнам.

— Уверен, Рег, ваша жена все поймет, если вы ей расскажете.

— Вы думаете, мне следует ей рассказать, преподобный отец?

— Вам решать. Вы лучше ее знаете.

— И это не грех — скрывать от кого-то что-то важное?

Отец Бернард помолчал.

— Рег, — снова заговорил он, — я с трудом пытаюсь понять, что именно за грех вы совершили. Вы не малое дитя, чтобы посылать вас читать три раза «Аве, Мария» за то, что вы нагрубили мамочке. По-моему, вам нужно время, чтобы все обдумать и решить, как будет лучше.

— Но что Бог хочет? Что я должен сделать?

— Какое бы решение вы ни приняли, оно будет правильным, если вы верите в Него, — улыбнулся отец Бернард.

Мистер Белдербосс почесал затылок и с шумом выдохнул воздух.

— Послушайте, — сказал отец Бернард, — мне кажется, вам нужно быть в диалоге с Богом, а не протягивать руки, умоляя покарать вас. Не торопитесь, говорите с Ним, молитесь о наставлении на путь истинный, а не о наказании. Бог ответит вам, Рег.

— Да, конечно, я понимаю.

— Вам нужно подумать о том, чего вы достигнете, если расскажете обо всем Мэри, — продолжал отец Бернард. — Будете ли вы счастливы, если скажете все жене, но заставите ее переживать? И будет ли для вас наказанием, если вы сохраните все в тайне?

Мистер Белдербосс покачал головой:

— Не знаю. Все это как-то неправильно.

— Что ж, в горе мы нередко так себя чувствуем.

— Нет, я другое имею в виду, преподобный отец. Я имею в виду, неправильно было хоронить его там.

Воцарилась тишина. Потом отец Бернард спросил:

— Почему ваш брат предпочел, чтобы его похоронили не в Сент-Джуд, Рег?

— Чтобы быть вместе с семьей, — тихо ответил мистер Белдербосс.

— Вы как-то не очень уверенно говорите.

Мистер Белдербосс ничего не ответил, только смотрел себе под ноги.

— Скажите мне, если я снова вмешиваюсь не в свои дела, — сказал отец Бернард, — но вы на днях говорили, что Уилфрид как будто сильно изменился с тех пор, как вы приезжали сюда в последний раз.

— Да, преподобный отец, так оно и было.

— В чем он изменился?

— Не знаю. Он больше не был самим собой. Он, мне кажется, отступился.

— Отступился от чего?

— Если честно, преподобный отец, то, по-моему, он отступился от веры.

— Почему же такое могло произойти?

— Не знаю, преподобный отец, но, по моему разумению, он больше не верил в то, что говорил по воскресеньям на мессе. Это стало больше похоже на пустые слова. Брат слишком уж старался. Знаете, когда вы произносите что-то достаточно часто, вы начинаете верить в это… А в конце концов он, похоже, закрылся от всех. Не говорил ни со мной, ни с Мэри. — Мистер Белдербосс закрыл глаза. — Бедный Уилфрид, — произнес он, качая головой, — потерять веру тяжко любому человеку, но священнику это, наверно, невыносимо. Это, должно быть, свело его с ума.

Отец Бернард откинул занавеску и налил мистеру Белдербоссу еще немного бренди, но тот не прикоснулся к спиртному. Они молча посидели, потом пожелали друг другу спокойной ночи, пожали руки, и отец Бернард похлопал мистера Белдербосса по плечу.

— Да пребудет с вами мир, — сказал он.

— И с вами также, преподобный отец, — улыбнулся мистер Белдербосс.

Когда он ушел, отец Бернард посмотрел в глубокой задумчивости на дверь, затем прикончил бренди мистера Белдербосса, а также свой собственный и поднялся, исчезнув из моего поля зрения. Я слышал, как он разговаривал с Монро, с нежностью поворчав на собаку, а затем снова вернулся с книгой в руках.

Я не издал ни малейшего звука, но отец Бернард внезапно обернулся, как будто увидел мой глаз в щелке между досками. Он посмотрел прямо на меня, но затем вернулся к чтению, слегка вздрогнув, когда из-за ревущего за окном ветра лампочка в комнате померкла.

Глава 16

Шторм бушевал вокруг «Якоря» всю ночь, и я несколько раз просыпался и стискивал в руках винтовку. В какой-то момент в предрассветные часы раздался мощный удар, а утром я обнаружил, что двери одного из сараев сорвались с петель и валялись на расстоянии нескольких футов, разбросанные, как игральные карты.

Хэнни уже встал и оделся. Он стоял у окна, поглаживая чучело зайца. Потом поставил зайца на подоконник и приложил пальцы к губа. Он хотел видеть Элс.

— Да, Хэнни, мы пойдем туда сегодня, — сказал я. — Но возможно, что ты не увидишь эту девочку. Тебя могут не пустить.

Он снова поцеловал пальцы. И медленно погладил себя по животу, как делала Элс, чтобы облегчить боль, причиняемую ей движениями младенца.

— Я сказал, мы снова пойдем туда, — повторил я.

Хэнни как будто удовлетворился этим, снова взял зайца и посмотрел через окно на сарай.

— Хочешь пойти посмотреть? — спросил я.

Вокруг никого не было. Когда мы вошли на кухню, Монро поднял голову, и я дал ему галету из тех, что отец Бернард оставил на столе, на случай, если понадобится успокоить собаку. Мне хотелось первым осмотреть сарай, прежде чем туда явятся все любопытствующие.

Мы пересекли двор, протопали по тяжелым деревянным дверям и остановились у проема, где они раньше висели.

Нашим глазам предстал настоящий Ноев ковчег чучел животных — добрая сотня, а то и больше. Там были непроданные, не попавшие в коллекции, незаконченные работы. Топорно сделанные. Бракованные. Холод и сырость сделали свое дело — среди чучел было большое количество сморщенных белок и кроликов. Лоб пуделя провалился внутрь, как сдувшийся мяч. В дальнем углу сарая мы обнаружили велосипед-тандем, на котором сидели два облезлых шимпанзе. Трогать их не было у нас ни малейшего желания, поэтому мы принесли швабру и столкнули их вниз. Они окоченели, как будто были намертво заморожены, свалились на пол, по-прежнему ухмыляясь, руки их походили на когтистые лапы.

С потолка свисали десятки птичьих скелетов — какие-то виды ястребов, стянутые за лапки и оставленные истлевать. Почему бывший хозяин «Якоря» не набил чучела и из них тоже, было непонятно. Может быть, не успел, потому что умер, но их было так много, и способ, которым они были подвешены, сильно напоминал тот, каким были растянуты на заборе обнаруженные моим братом заяц и крысы.

Хотя пол был усыпан костями и перьями, трупный запах, что удивительно, не чувствовался, поскольку воздух свободно входил и выходил через щели в деревянных дверях и сквозь зарешеченное окно под потолком в дальней стене. Под ним стоял комод, на поверхности которого виднелись следы сапог — чучельник вставал на него, чтобы выглядывать в окно. Рядом на полу, почти полностью скрытые под пылью и паутиной, валялись стреляные гильзы. Наверно, чучельник стрелял отсюда, хотя кого он хотел убивать — было непонятно. Ястребов, вероятно, когда они вылетали из леса.