Эндрю Гросс – Одиночка (страница 10)

Однажды, спасаясь от ареста во время рейда, он спрятался под набитым солдатами немецким военным грузовиком и, выкатившись из-под него в последний момент, успел скрыться за мусорными баками. В другой раз его остановили, когда он проносил под подкладкой рюкзака деньги и письма. Он предъявил фальшивый паспорт на имя рабочего с сахарной фабрики, находившейся за пределами гетто.

— Ты выглядишь слишком молодо для рабочего, — скептически заметил охранник.

— Но я же не управляющий, — отреагировал Блюм, ничем не выдав своего страха. — Я всего лишь уборщик.

Его пропустили.

Был случай, когда он убегал по крышам, а в него стреляли. К счастью, пуля всего лишь царапнула руку, но матушка лечила эту царапину, как будто смертельную рану.

Весной 1941 года гетто закрыли, и отношение к евреям стало еще хуже. Слухи о расправах в Лодзи и Варшаве только усиливали ощущение опасности, висевшее в атмосфере. Говорили о массовых депортациях в места, откуда никто не возвращался. С лица отца не сходило выражение глубокой печали. Все нажитое трудом двух поколений у них отняли. Многолетние клиенты из числа чиновников, знакомые из богатейших семей Кракова даже не отвечали на его письма. Однажды Эпштейна, друга Блюма, арестовали и увезли из квартиры в Силезский дом, где находилось гестапо. Больше о нем никто не слышал. Мать умоляла Натана остановиться — его арест был лишь вопросом времени. Как-то раз к его отцу пришел раввин Моргенштейн. В главной синагоге Кракова хранился очень ценный Талмуд, датированный двенадцатым веком, с собственноручными комментариями ученика великого кодификатора Торы Маймонида. Старейшины храма постановили во что бы то ни стало сохранить священное писание. Его нужно было вывезти и доставить в безопасное место. И кто подходил на эту опасную роль больше всего?

Блюм.

Как же Натану не хотелось покидать родителей и сестру, которая всегда была его лучшим другом! Слухи о надвигающейся депортации становились все более настойчивыми. Кто позаботится о его семье? Кто лучше него защитит их? Некоторые из его товарищей собирались остаться в гетто и оказать сопротивление.

Но отец Блюма говорил, что этот Талмуд — величайшая из всех европейских реликвий. А что ожидало Натана, останься он в гетто? То же, что и Якова, увезенного в гестапо. Смерть. Рано или поздно это случится, убеждал его отец. «И что тогда будет с твоей матерью?» Или же его депортируют. И чего он дожидается? «Так у тебя, по крайней мере, появится надежда выжить». У подполья была возможность вывезти Натана на север. Сначала он поедет в грузовике с молоком, потом поплывет по Висле на барже до Гдыни, а там доберется морем до Швеции. Быть избранным для такой миссии — это великая честь, сказал отец. В конце концов Натан сдался и согласился ехать — фактически, против своей воли. Через месяц он вручил бережно закутанный манускрипт еврейскому комитету беженцев в Стокгольме. Двоюродный дядя по матери, живший в Чикаго, оплатил переезд Натана в Америку. Таким образом Блюм, которому едва исполнилось двадцать лет, не знавший ни слова по-английски, но полтора года успешно скрывавшийся от немцев, оказался по другую сторону Атлантического океана.

Английский он выучил быстро — по кинофильмам и с помощью родственников, у него был талант к языкам. В следующем году Натана приняли в Северо-западный университет, где в течение года он продолжал изучать свою прежнюю специальность. А потом пришло известие, что в качестве наказания за убитого офицера немцы нагрянули в гетто, выстроили на площади всех жильцов дома, в котором жила семья Блюма, в том числе его отца, мать и сестру, и всех расстреляли. Его родственники Херцлихи тоже погибли. Немцы называли это «сорок за одного». Сорок бесполезных еврейских жизней за каждого убитого немца. В тайно вывезенном из гетто письме говорилось, что окровавленное тело его отца вместе с несколькими другими расстрелянными повесили на площади, где оно разлагалось, не захороненное, в назидание окружающим. Исидор Блюм был достойным человеком, больше всего на свете, после своей семьи, он любил подбирать идеальные шляпы для всех, включая немцев и австрийцев. А бедная Лиза, про которую все говорили, что она станет солисткой национального оркестра Польши! Она даже не разбиралась в политике. Ей было дело только до Моцарта и нот. Блюм был безутешен. Ее будет ему не хватать как никого.

Натан только и думал о том, что, будь он там, он не позволил бы родным выйти из дома. Он увидел бы, как подъезжают грузовики, и придумал бы способ сбежать: сотни раз во время комендантского часа он пользовался лазом, который вел в подвал, откуда можно было добраться до сквера, ведущего к фабрике, где шили рубашки, а дальше на Львовскую улицу. А если немцы уже вошли в здание, можно уйти по крышам и через Герцеля, дом 10, по пожарной лестнице спуститься в сквер. Если бы только он был там, он бы ни за что не выпустил их на площадь! Он видел, что немцы творили с людьми, когда хотели подвергнуть их наказанию для всеобщей острастки.

Узнав о смерти родных, Блюм потерял всякий интерес к учебе. Он оказался в чужой стране, изучал ненужные ему предметы на иностранном языке. Все, кто был ему дорог, погибли. После нападения на Перл-Харбор все подряд студенты начали записываться в армию. В надежде вернуться в Польшу и отомстить ненавистным шкопи, немецким свиньям, Блюм тоже пошел на военную службу. Его направили в разведку, так как он владел языками. Большая честь, объяснили ему — самый достойный способ воевать за победу.

Но прошел год, а он все еще сидел здесь.

Стало известно, что молодых солдат, в основном евреев из Германии, набирали в учебку в Форт-Ричи на западе Мэриленда. Их готовили к участию в высадке (которая, как все знали, скоро должна была произойти), чтобы использовать для допросов немецких пленных и установления контактов с партизанами. Блюм уже подал рапорт о переводе, но пока что ему приходилось просиживать тут в подвале, оттачивая навыки, которым он был обучен в детстве. Перевести и проштамповать документы и передать их дальше по инстанции. Там, в Европе, он хотя бы мог отплатить за смерть родных. Он ни на один день не мог отделаться от мысли, что он сам уехал, а его близкие остались и погибли. Пока война не кончилась, Блюм хотел успеть сделать нечто существенное, хотел отомстить. Иначе до конца жизни его так и будут преследовать образы погибшей семьи. Он все надоедал начальству с просьбами, пока ему наконец не ответили, что его рапорт находится на рассмотрении. Решение будет со дня на день.

Но в то утро…

Он сложил снимки ракетных обломков в конверт, пометил как «важное» и отправил начальству. Вниманию капитана Грира. В душе он гордился тем, что именно его соотечественники-поляки, рискуя жизнью, обнаружили и добыли обломки ракет. Он был уверен, что знающие люди «частым гребнем» пройдутся по этим трофеям. И он начал просматривать остальные донесения. Из Пилявы, Лодзи. Передвижения войск на украинской границе. Подрыв моста через Буг, блокировавший отход немцев. Пожары в Варшаве. Понадобилось время, чтобы поляки наконец собрались и оказали сопротивление врагу.

Он вспомнил тот день, когда родители провожали его в долгий путь.

— Я не хочу уезжать, — повторял он. — Я нужен вам здесь. Кто же позаботится о вас?

— Господь позаботится, — отвечал его нерелигиозный отец. — Господь всегда приглядывает за правильными людьми, — и он подмигнул сыну с видом заговорщика. — Особенно если они носят правильные шляпы.

Отец снял шляпу, которую носил еще дед, и надел ее на Нагана, стряхнув с фетра пылинки и поправив ее, чтобы правильно сидела. Отец всегда говорил, что о человеке лучше всего судить по тому, какую он выбирает шляпу.

— Он пока еще нас не оставил, Натан, — Исидор похлопал сына по плечу. — А теперь пойдем. Ребе нас ждет. Скоро комендантский час. — Он остановился и долгим взглядом посмотрел на Натана.

— Что?

— В следующий раз, когда я тебя увижу, ты успеешь отрастить бороду, — и глаза его слегка затуманились. — Но для меня ты и сейчас уже взрослый мужчина.

Они обнялись, и Блюм вдруг понял, что больше он свою семью не увидит никогда.

— Блюм!

Он вернулся в действительность. Около его стола возник дежурный офицер Слоун, рыжеволосый и широкоплечий, игравший в футбольной команде Виргинского университета.

— Да, сэр, — вскочил Блюм.

— Сделай перерыв. Тебя ожидают в главном здании.

— В главном здании? — Там располагалось начальство. Блюм только однажды побывал там: в день прибытия его вызвали в административный офис, чтобы разъяснить его обязанности и подписать документы о допуске к конфиденциальной информации. Он почувствовал прилив адреналина. — В отдел кадров? — спросил он в надежде, что его вопрос о зачислении в Форт-Ричи наконец решился.

— Не совсем, — загадочно подмигнул дежурный. — Тебя хочет видеть Главный.

— Главный? — Блюм подумал, что это такая шутка, и почему-то оглянулся. — Меня?

— Сделай умное лицо, лейтенант. — Рыжий здоровяк кивнул и кинул Блюму фуражку. — Сам генерал Донован.

Глава 11

С фуражкой наперевес Блюм проследовал за девушкой младшим лейтенантом через анфиладу кабинетов третьего этажа, мимо столов с секретарями и стрекочущих телексов.