Эмма Скотт – Грешник (страница 6)
Ничего.
– Я понимаю, если ты хочешь приехать домой, чтобы повидаться с ней, но на этот раз с ней все будет в порядке. Это всего лишь лапароскопия, и она закончится в любую минуту.
Тайлер на мгновение замолкает, и я знаю, что он делает, знаю, как легко его мысли возвращаются к таким вещам, как чувство вины и стыд.
– Послушай, Динь-Динь, – добавляю я, зная, что это прозвище бесит его, – никто не винит тебя за то, что твоя жизнь теперь в другом штате. Мама очень гордится тем, чем ты там занимаешься…
– Я пишу книги, – сухо вставляет Тайлер.
– … И чем бы там Поппи ни занималась на Манхэттене…
– Некоммерческая организация в области искусства. Ты вообще слушаешь меня, когда я говорю?
– Конечно же, нет. Так что не надо испытывать чувство вины за то, что не приезжаешь, ладно? Честно говоря, если бы я считал, что тебе пора тут появиться, я бы сам купил тебе билет. Но еще не время.
– Меня беспокоит то, что ты не сможешь признаться самому себе, когда придет время, – осторожно говорит Тайлер. – И уж тем более сказать мне.
– Что, черт возьми, это должно означать?
Молчание, и я знаю, что Тайлер обдумывает свои слова, что бесит меня еще больше.
– Не надо со мной осторожничать, – огрызаюсь я. – Просто скажи все, что ты хочешь сказать.
– Ладно, – отвечает он, и мне немного приятно слышать, что я тоже заставляю его вспылить. – Мне кажется, ты еще не смирился с тем фактом, что мама скоро умрет.
– Мелкий, все рано или поздно умрут. Или ты забыл, что значит быть священником?
– Шон, я серьезно. Знаю, ты думаешь, что все сводится к тому, чтобы иметь лучших врачей, лучшее лечение – больше денег, – но все это может ничего не изменить. Ты ведь понимаешь это? Что ты не можешь контролировать то, что произойдет в будущем?
Я не отвечаю. Не могу. Я так сильно сжимаю телефон в руке, что чувствую, как края экрана впиваются в костяшки пальцев.
– Не существует плана действий на всю жизнь или путеводителя, или некого стратегического плана, – продолжает Тайлер. – Все может идти идеально… а потом что-то происходит, и мы не в силах ничего изменить. Ты ничего не можешь изменить. Разве ты этого не понимаешь?
– Я понимаю, что ты уже поставил крест на маме и тебя, мать твою, здесь даже нет, чтобы знать, как у нее на самом деле дела.
– Испытывать злость – это нормально, – тихо говорит Тайлер. – Как и беспомощность.
– Не надо заниматься со мной этим священническим дерьмом, – шиплю я, расхаживая по залу и жалея, что его здесь нет, иначе заехал бы это умнику прямо в его гребаный рот. – Тайлер, ты не мой исповедник. Ты даже больше не священник.
– Может, и нет, – спокойно отвечает он, – но я все еще твой брат. И по-прежнему люблю тебя. И Бог все еще любит тебя.
– Тогда, мать твою, ему нужно стараться усерднее.
– Шон…
– Мне пора. Я обещал Эйдену, что позвоню.
Я вешаю трубку, прежде чем Тайлер успевает ответить. Знаю, это свинство, но он первый повел себя как мудак, приплетая сюда Бога. Бога, в которого я не верю, которого ненавижу, который дозволил одному из своих священнослужителей неоднократно причинять боль моей сестре, а потом вместо того, чтобы утешить, позволил ей затянуть петлю на ее девятнадцатилетней шее, чтобы избавиться от боли. Бога, который сейчас убивает мою мать самым медленным и бесчеловечным из возможных способов.
К черту Тайлера и к черту его Бога, я не нуждаюсь в них обоих, и мама тоже.
– Мистер Белл?
Я поднимаю глаза и вижу человека в одежде медперсонала, стоящего в дверях.
– Да? – хрипло отвечаю я.
– Ваша мама сейчас в послеоперационной палате, спит, но у нее все отлично. Не хотели бы вы подняться и посидеть с ней?
– Да, конечно. – И я отправляюсь к своей матери, оставляя все наставления Тайлера и свой гнев на Бога позади, зная, что они будут ждать меня, когда я вернусь.
III
Гарри Валдман – эгоистичный жадный ублюдок, который изменяет своей жене, плюет на своих детей и регулярно выманивает у людей их кровно заработанные деньги, но он довольно приличный начальник. Пока я приношу его фирме много денег, ему все равно, чем я занимаюсь и как часто бываю в офисе, что было чрезвычайно удобно в течение последних восьми месяцев после того, как маме поставили диагноз и я стал сыном, играющим главную роль в борьбе с раком. Я по-прежнему заключаю крупные сделки и привлекаю еще более крупных клиентов, даже если в настоящее время большую часть своей работы выполняю в разных процедурных кабинетах.
Поэтому я решаю, что не будет никаких проблем, если оставлю сообщение его секретарю о том, что сегодня меня не будет в офисе, но затем мне сразу же перезванивает его секретарь Трент.
– Доброе утро, мистер Белл. – Трент, кажется, немного нервничает. – Мистер Валдман говорит, что хочет видеть вас в своем кабинете как можно скорее. Случилось что-то серьезное, и это чрезвычайная ситуация.
Я бросаю взгляд на свою мать, окруженную трубками, проводами, медицинскими мешками и экранами, которая спит беспокойным сном.
И вздыхаю.
– Моя мама сейчас в больнице. А подождать с этим нельзя?
– Не вешайте трубку, я спрошу, – отвечает Трент, поставив звонок на удержание, и я слышу звуки электронного пианино, которое играет отрывок из произведения Листа. Затем Трент возвращается. – Э-э-э, мистер Белл? Мне действительно жаль, но мистер Валдман говорит, что ему нужно немедленно с вами встретиться и что это не может ждать. Могу я сказать ему, что вы уже в пути?
– Черт, – бормочу я, проводя рукой по небритому лицу и опускаю взгляд на мятый смокинг. – Да, я уже в пути. Мне нужно заскочить домой переодеться, и я сразу же приеду.
– Хорошо, сэр. Я дам ему знать.
Твою же мать.
Вешаю трубку и встаю, не желая оставлять маму одну. Я заставил отца пойти на работу (он менеджер склада в небольшой сантехнической компании, и его начальнику не очень-то нравится, когда папа пропускает работу по любой причине, даже из-за больной жены), а Райан уже в Лоуренсе, обустраивается в своей новой «берлоге» за пределами студенческого городка. Эйден на работе. И Тайлера здесь явно нет.
Я целую маму в прохладный лоб, она ворочается, но не просыпается. Затем нахожу медсестру и объясняю, что мне нужно уехать на работу, но чтобы она звонила мне при малейших проблемах, а затем оставляю ей номера всех людей, которых могу вспомнить, если она не сможет мне дозвониться. Хотя она сможет до меня дозвониться: я уверен, Валдман поймет, если мне придется смыться с нашей встречи.
Наверняка уверен.
Скорее, наполовину уверен.
Проклятье, может быть, я вообще не уверен. Обдумываю это, садясь в машину, и мчусь обратно к себе домой, беспокойно постукивая пальцами по рулю. На самом деле это первый раз, когда забота о маме помешала моей работе, и должен признать, даже зная, что Валдман мудак, я удивлен, что он все же настоял на моем появлении. Трент сказал, что это чрезвычайная ситуация, но какая, черт возьми, чрезвычайная ситуация с инвестициями важнее хирургической операции моей мамы?
И тут я чувствую себя идиотом, потому что, задавая себе подобные вопросы, я не заработал бы всех денег, которые есть у меня сейчас. Я всегда ставил работу превыше всего, по крайней мере, до болезни мамы. И даже после сделал все возможное, чтобы отдать этой фирме всего себя между поездками на химиотерапию и походами в аптеку. Если Валдман говорит, что это чрезвычайная ситуация, то я, мать твою, верю ему, и мне нужно все исправить, что бы там ни случилось.
Но, господи, серьезно. Что бы это могло быть?
Добираюсь до дома, принимаю самый быстрый в жизни душ и надеваю чистый костюм, не потрудившись побриться. Ничего страшного, потому что у меня все равно нет встреч с клиентами сегодня, хотя непривычное ощущение щетины, царапающей ткань воротничка чистой рубашки, отвлекает. Чувствую себя неопрятным, и когда смотрю в зеркало, проверяя, что галстук завязан ровно, едва узнаю мрачного, заросшего мужчину в своем отражении.
Что ж, с этим ничего не поделаешь. У меня была безумно долгая ночь, и не из приятных… за исключением тех мгновений с Мэри, потому что я мог бы провести с ней тысячу долгих ночей.
А это значит, что мне прямая дорога в ад.
Тридцатишестилетние мужчины вроде меня не имеют морального права желать студентку колледжа. Испытывать желание лизать и ласкать ее киску до тех пор, пока она не станет влажной и не начнет постанывать, раздвинуть ей ноги и овладеть ею. Трахать ее до тех пор, пока она не кончит подо мной столько раз, что забудет свое имя – и фальшивое тоже. И теперь у меня стояк, отлично, просто, мать твою, замечательно.
Бросаю все свое барахло в кожаную сумку-портфель и выбегаю за дверь, чтобы встретиться со своим босом, невзирая на возбужденный член. Видит бог, он все равно скукожится, как только я доберусь до его кабинета.
Щеки Валдмана «украшает» купероз, словно красные паутинки, и я ловлю себя на том, что, пока он говорит, не свожу глаз с крошечных лопнувших капилляров и сосудиков, задаваясь вопросом, все ли богатые белые парни в конечном итоге страдают подагрой и краснеют от выпивки и что мне нужно сделать, чтобы самому не выглядеть так, как Генрих VIII. Наверное, перестать пить, хотя я ем много капусты, и мне кажется, что это должно иметь какое-то влияние.