Эмма Орци – Царство юбок. Трагедия королевы (страница 99)
Молодые люди, поднявшие тревогу, хотели бежать, скрыться в ближайшем доме, но дом оказался наглухо запертым, и у его дверей они были повалены наземь разъяренными санкюлотами и изрублены в куски.
Экипаж короля покатился далее Людовик не обращал больше ни на что внимания, держа пред собой молитвенник, он читал отходные молитвы, и аббат молился вместе с ним.
Наконец возница остановил лошадей у подножия эшафота, и король вышел из кареты. Роковой помост был окружен целым лесом пик и ружей. Загрохотали барабаны. Но король крикнул громким голосом: «Смирно!» — и они замолкли.
Подскочивший Сантерр приказал барабанщикам продолжать; ему повиновались.
Король сбросил с себя верхнее платье; палачи приблизились, чтобы остричь ему волосы. Он не противился им; но, когда они хотели связать его руки, глаза Людовика сверкнули негодованием, и он твердым голосом отказался допустить это.
— Ваше величество, — заметил тогда священник, — в этом новом поругании я вижу только новое сходство между вами и Спасителем, который будет вашею наградой и утехой.
Людовик поднял взор к небу с неописуемым выражением скорби и покорности и со вздохом промолвил:
— Вы правы! Только воспоминание о Нем и Его пример способны заставить меня перенести такой позор.
Протянув руки палачам, он беспрекословно дал им связать себя, а потом, опираясь на руку аббата, поднялся на ступени рокового помоста. Выстроенные у его подножия двадцать барабанщиков ударили в барабаны, но осужденный, приблизившись к самому краю эшафота, громким голосом приказал прекратить бой, и тот сейчас же замолк.
Тогда, возвысив голос до такой степени силы, что он загремел на всю площадь и был услышан всеми собравшимися на ней, король сказал:
— Я умираю не виновный во всех взведенных на меня преступлениях. Я прощаю виновников моей смерти и молю Бога, чтобы кровь, которую вы готовитесь пролить, никогда не пала на Францию. А ты, несчастный народ…
— Уймите же его! — повелительным тоном крикнул Сантерр, перебивая короля, и, обратившись к Людовику, яростно продолжал: — Я привел вас сюда не для того, чтобы вы ораторствовали, но для того, чтобы вы умерли!
Барабаны загрохотали, палачи, схватив короля, повалили его наземь. Священник наклонился к нему и пробормотал несколько слов, которые слышал только Один Господь, но которые были увековечены традицией под влиянием чувства жалости и восхищения. Они повторяются до сих пор, передаваясь от поколения к поколению, и будут повторяться в грядущие века. Вот в какую бессмертную и популярную формулу вылились они в устах народной молвы: «Сын Людовика Святого, поднимись на небеса!» Барабаны продолжали бить, что-то блестящее сверкнуло в воздухе, послышался глухой удар, брызнула кровь.
— Король Франции мертв! — и палач Сансон поднял рукою голову, некогда носившую венец, чтобы показать ее народу.
Внезапная жуткая тишина воцарилась за этим моментом, потом народные массы неудержимым натиском прорвались сквозь ряды солдат и поспешили к эшафоту, чтобы унести что-нибудь на память об этом страшном деле. Одежда короля была растерзана в клочки, и их разделили между собою присутствовавшие; палачу давали червонцы за несколько волосков с окровавленной головы. Один англичанин заплатил мальчику пятнадцать луидоров за то, чтобы он омочил его платок в королевской крови, лившейся с эшафота. Другой заплатил тридцать луидоров за отрезанную косу короля.
Вечером того дня палач Сансон, потрясенный до глубины души страшным деянием, которое он совершил, отправился к священнику, сделал вклад в церковь на поминовение короля, после чего сложил с себя свое звание, поселился в уединении и умер полгода спустя. Сын, сделавшийся его преемником в печальном ремесле, благочестиво продолжал начатое его отцом. Заупокойные обедни в память короля совершались по его заказу до 1840 года.
На следующий день «вдова Капет» подала властям просьбу, ходатайствуя о выдаче ей с семейством «полного траурного одеяния самого простого качества».
Республика была настолько великодушна, что удовлетворила это ходатайство.
XXI
Тулан
Гражданин Тулан опять дежурил вместе со своим другом Лепитром в Тампле. Он — такой надежный, такой безупречный республиканец, такой ревностный гражданин, что Республика, безусловно, доверяла ему.
Поэтому он был выбран в совет и ему было доверено заведование бюро по отчуждению имущества эмигрантов. Кроме того, он состоял членом конвента, и не его вина, что в день голосования вопроса о жизни или смерти короля самого Ту-лана не было в собрании: он как раз в это время должен был уехать в провинцию, чтобы конфисковать имения одного аристократа. Если бы Тулан был в Париже, то, конечно, голосовал бы за осуждение короля. Он откровенно говорил это всем и каждому, и каждый верил ему, потому что Тулан не мог быть подозреваем; он принадлежал к санкюлотам, считал за честь быть одетым не лучше самого скромного гражданина. Он принадлежал к друзьям Марата, и сапожник Симон всегда был очень рад, когда муниципальный чиновник Тулан дежурил в Тампле; потому что Тулан — очень веселый человек, умел шутить и задушевно хохотать над шутками других. Всем было так весело, когда дежурил Тулан, особенно если вместе с ним дежурил его друг, гражданин Лепитр. Тогда оба они удивительно забавляли всех присутствующих, даже представляли разные шутки вроде комедий, так что Симон хохотал во все горло, а главный тюремщик Тизон и его жена даже забывали свою службу и покидали сторожевой пост у стеклянной двери, через которую они были обязаны следить за королевой и ее семьей, и делали это для того, чтобы видеть веселое представление.
— Для нас просто праздник, когда вы оба в Тампле, — говорил Симон, — поэтому не сердитесь на меня, что я так рад вашему обществу и стараюсь почаще залучить вас на дежурство.
— Да мы на тебя вовсе не сердимся, — возразил Тулан, — мы даже рады этому, так как это дает нам возможность побыть с тобой, нашим лучшим и вернейшим братом.
— И притом, — прибавил Лепитр, — так приятно видеть злую волчицу и ее волчат и немножко унизить ее. Эти люди достаточно часто глядели на нас, задрав нос, пока сами жили в Тюильери, а нас считали ничтожным прахом. Теперь как раз время дать им почувствовать, что теперь они сами сделались для нас ничтожным прахом.
— Конечно, — поддакивал Тулан, — теперь самое время дать им почувствовать это.
— А вы оба так чудесно это умеете! — улыбался Симон, — Я всегда вижу, как королева сердится, когда вы дежурите, и это радует меня, так что мне вдвойне приятно, когда вы оба здесь.
— Сегодня я выдумал презабавную штуку, — сказал раз Тулан, — я хочу выучить вдову Капет курить. Ведь ты знаешь, брат Симон, что она всегда представляется, будто не может выносить табачный дым; ну, пусть выучится! Сегодня я дам ей сигаретку и скажу, что если она желает, чтобы мы не курили, то должна сегодня курить с нами вместе.
— Великолепная штука! — захохотал Симон.
— Только вот что, — раздумчиво возразил Лепитр, — если окажется, что вдова Капет может курить, а мы ей пообещаем, что никогда больше не будем курить, если она сама научится этому, то ведь мы все-таки не станем держать слово?
— Как так? — удивился Тулан. — Мы республиканцы, больше того — санкюлоты, и вдруг не будем держать данное слово, не выкажем себя лучше проклятых, изолгавшихся аристократов, которые никогда не держали обещаний, данных народу? Гражданин, как ты можешь так оскорблять нас и себя самого! Спроси нашего благородного друга и брата Симона, думает ли он, что свободный гражданин может не держать слова, даже если даст его только заключенной женщине?
— Я с тобой согласен, — с достоинством сказал Симон, — я мысленно поклялся королю, что его голова погибнет, и сдержал свое слово. Я обещал его жене, что ее приговорят к смерти, и надеюсь, что мое обещание исполнится. Если я держу слово относительно недобрых желаний, так уж должен держать его и во всех случаях. Если республиканец обещает, то должен исполнить обещанное!
— Верно, Симон! Ты и благородный, и мудрый человек! Значит, решено: королева должна сама курить, мы этим позабавимся, но зато потом курить у нее не будем.
— Я навешу на ее двери объявление, что в передней у нее курить строго воспрещается.
— Вот это хорошо! — воскликнул Тулан — Это вполне достойно моего великодушного брата Симона!
— Пойдемте теперь наверх, — сказал Симон, — двое других чиновников уже наверху и, наверное, удивляются, что вы так запоздали, но с вами так хорошо болтать. Идемте же! Я останусь с вами посмотреть на вашу выдумку. Ах, да! Вот какая новость, поднять вопрос о том, чтобы сократить число чиновников, надзирающих за семьей Капет, потому что это имеет вид, будто великая Республика боится этих воющих женщин и маленького Капета, которого полоумные роялисты зовут Людовиком Семнадцатым, так что стражу, вероятно, ограничат двумя чиновниками.
— И прекрасно! — одобрительно заметил Тулан. — К чему принуждать к бездеятельности такую массу людей! Ведь человек не всегда расположен шутить, и тогда довольно-таки неприятно видеть эти заплаканные физиономии.
— Значит, будет только два чиновника, — сказал Лепитр, — но, по-моему, это очень мало; а вдруг этой Капетше удалось бы соблазнить их обоих, чтобы они помогли ей бежать?