Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 4)

Я добавляю номер мобильного и нажимаю «Отправить», чтобы не пойти на попятный. И понеслось…

Так хочется побыть в одиночестве вдали от дома. Я обожаю своих друзей, они пришли мне на выручку в трудную минуту и продолжают помогать, но я прекрасно понимаю, что никто не будет бесконечно терпеть болезненное состояние. Никому не хочется постоянно печалиться и страдать. Было бы слишком заманчиво ради утешения цепляться за всех, кого я знаю, например за Роберта, но с недолгим знакомством связано слишком многое, а этот ящик Пандоры лучше держать закрытым. Миф пришел в голову весьма кстати, ведь сейчас я ищу помощи в Греции…

Я вспоминаю стычку Таши и Роберта на кладбище после маминых похорон и невольно раздражаюсь. Подруга, конечно, пыталась меня защитить и разрядить обстановку, но по опыту знаю, что теперь он еще настойчивее будет добиваться встречи.

Уход от Роберта мне дался нелегко и потребовал немало храбрости. Это был труднейший период жизни, не считая маминых похорон. Я вытряхнула его из сознания вместе со смутными струйками тоски. Меня не нужно спасать и охранять. Я сама – рыцарь в сверкающих доспехах. Вот только бы набраться смелости для прыжка в следующий этап жизни.

Я перебираю другие снимки Метони, которые хранила мама. На одном мы с ней вдвоем. Единственный раз, когда мы поехали в Грецию вместе. Той весной мне было пять лет. Я рассматриваю наши улыбающиеся лица, и меня охватывают то радость, то печаль. Даже тогда мы с мамой были похожи. Волосы у нее точь-в-точь как у меня, морской воздух закручивает их в локоны. Я не помню этого мгновения, но вот же оно, тянет меня вернуться. Меня одолевает страстное, непреодолимое желание снова пройтись по тому песчаному пляжу. Узнаю мамин комбинезон с тонкими лямками. На черном фоне зеленый с розовым цветочный рисунок. Я надевала его в мае прошлого года на особенный пикник в парке Клэпхэм-Коммон – мама, Роберт и я.

Мы отмечали мамину потрясающую сделку. Коллекционер из Японии купил шесть ее картин. Она была взволнована, настояла, чтобы мы отпраздновали и выпили огромное количество шампанского. Это был редкий день блаженства, когда после заката воздух хранил тепло и не пришлось кутаться в жакет. В парке собралось много отдыхающих. У кого-то нашлась гитара, и он запел что-то джазовое. Все происходило спонтанно, это так здорово.

Мама рассказывала нам о музыкальных фестивалях, на которых побывала, а мы зачарованно слушали. Я очень гордилась крутой блестящей богемной мамой. Мои школьные друзья ее обожали. Каждое лето она отправлялась работать в какие-то далекие экзотические места – это было шикарно! И мама была известной, хотя никто не подозревал насколько. Не знаменита на весь мир, как популярные музыканты. А вот художники ее знали.

В тот вечер мы с Робертом возвращались домой, хихикая и распевая песни семидесятых. Жара и шампанское создают редкое идеальное сочетание любви и нежной страсти. Это был один из немногих счастливых дней, когда темные черты характера моего жениха оставались под замком.

Мы прожили вместе шесть с половиной лет, большинство из них были хорошими, но случались и ужасные моменты. Когда мы впервые встретились, он покорил меня безупречными манерами и обаянием. Я влюбилась в ямочки на щеках, байки о городе и непринужденные остроты. Но за беззаботным поведением и мальчишеской внешностью скрывался самовлюбленный эгоист, который вначале лишь изредка поднимал голову, но это было невыносимо гадко. Со временем пьяный Роберт начал срываться все чаще: после долгого обеда в офисе, ужина с клиентом, неудачного дня или встречи с друзьями. Несвоевременное замечание, принятое за критику, заводило его с пол-оборота.

Потом меня ждали часы пыток. Сквозь алкогольный туман пробивалась его неуверенность в себе. Роберт выливал на меня бессвязный гнев, иногда так сильно хватая за руки, что оставались синяки. Пьяный, он разглагольствовал и бушевал, обзывая меня, как только мог, чего только я не наслушалась, а я старалась его не провоцировать, умоляя поверить, что на самом деле его люблю. Когда он в конце концов успокаивался, я дрожала рядом с ним от страха, пока не слышала храп – сигнал, что гроза миновала и можно спать.

На следующее утро он раскаивался, извинялся и оправдывался. Я никогда не считала, что со мной жестоко обращались: он меня не бил. Теперь думаю иначе.

Наши отношения разрушались, что постепенно вошло в норму. Мне было стыдно признаться, что я в нем ошиблась. Я тщетно пыталась его исправить и покорно молчала. Так я сама себе устроила ловушку.

Я снова смотрю на ноутбук, на залитую солнцем квартиру на склоне холма и стряхиваю спутанные мысли, переплетающиеся друг с другом, как туго натянутые ленты майского дерева. Чем-то привлекает меня это место, которое так много значило для мамы, что она неоднократно изображала его на холсте. Я нетерпеливо и расстроенно постукиваю пальцами по столу. Мне нужно избавиться от цепляющегося горя и отогнать прошлое. Сидя на месте, я ничего не узнаю.

Рассматривая фотографию маминой картины и этого мужчину, я чувствую себя немного неловко. Что-то в нем есть, глубина и сила характера, которую она каким-то образом сумела изобразить, несмотря на то, что он в тени. А те слова на обороте? Кого судьба свела, а потом разлучила? Она говорит о себе и о человеке на картине?

Кто-нибудь наверняка знает. И я намерена это выяснить.

Я автоматически заполняю платежные данные и бронирую квартиру и авиабилеты. Отбываю в пятницу. Я делаю глубокий вдох – и отбрасываю опасения. И нажимаю: «Подтвердить».

Глава 4

Сон прерывает резкая трель телефона. Проснувшись, я никак не могу вспомнить, от кого бежала. Сны тревожные, яркие. Сплю я беспокойно.

На домашний телефон звонят редко, поэтому звук кажется непривычным. Я застываю на месте, зная, что произойдет, когда звонок прекратится.

Включается автоответчик: звучит голос, который в реальной жизни я больше никогда не услышу. Мама. Такой же хрипловатый тембр, что и у меня. Из глаз градом катятся слезы. Каждый слог ударом отдается в сердце. Мамин голос вызывает эхо ускользнувшего сна. Я пытаюсь его вспомнить, вороша сонный туман на задворках сознания. Но он исчез. До него не добраться.

Я закрываю глаза ладонями, призывая смелость. Раскисать нельзя – день только начинается. Слышу длинный гудок – на том конце вешают трубку, потом короткий – сообщения нет.

Я все больше осознаю, что представляю собой без мамы. Проблески понимания мимолетны, но со временем станут более конкретными. Я изменюсь, и, если в ответ на сочувственные вопросы буду отвечать, что у меня все в порядке, в конце концов так и случится.

Сейчас, по крайней мере, у меня есть неотложная задача – собраться в Грецию.

Я еду уже завтра и очень волнуюсь, ведь у меня есть цель, которой нужно себя посвятить. Цель, которая не оставит места для пустых раздумий и мучительных терзаний. И помимо основной миссии – поиска маминой картины, я предвкушаю новые блюда, которые попробую в Греции. Обрести кулинарное вдохновение, сменить серую мрачную погоду на искрящееся море – безусловно, наилучший способ избавиться от печали. Я пойду по маминым стопам, как и она, находя в путешествии стимул для работы.

Мой день начинается с мысли о Метони. Из-под маминой кровати я достаю потрепанный чемодан и вытираю с него пыль. За годы путешествий он исцарапался и поистерся. Наклейки наполовину содраны. Вдыхать воздух этой комнаты, впитывая следы маминого присутствия – это одновременно и страдание и утешение. Туалетный столик по-прежнему завален косметикой, баночками с кремами и бутылочками. Как будто мама только что вышла. Но она не вернется, и чем дольше дом будет выглядеть так, будто мама вот-вот вернется, тем хуже для меня.

Но если все убрать, то это окончательно разрушит нашу связь, разорвет узы, а я к этому не готова. Я даже не могу навести порядок в студии. Нет, я пошла туда: хотелось проверить, не спрятана ли пятая картина серии «Метони» там, чтобы избавиться от заграничного путешествия, однако, увы, ничего не нашла.

Это было бы слишком просто.

– Желаю тебе найти солнце, обрести покой и потолстеть… Ура!

Таша с апломбом произносит шуточный тост, и я чокаюсь с ней и Ангусом. Мы в индийском ресторанчике, нашем любимом, которым управляют три поколения одной семьи, и за те годы, что мы сюда ходим, их дети выросли, женились, у некоторых родились малыши. Мы чувствуем себя стариками, но балти, разновидность карри, здесь самые вкусные! Мы с Ангусом потягиваем пиво, Таша – газированную воду, и выкладываем маринованные огурцы и приправы на хрустящие лепешки.

– Два первых пожелания принимаются, а последнее – ни за что, спасибо тебе большое! – отвечаю я, первым делом накладывая сочную огуречную райту, что-то вроде салата, стараясь не забрызгать йогуртом свитер.

– Соф, блестящее решение, – вступает Ангус, кладя руку на спинку стула Таши. – А опасения, которые высказала мадам, чистейший эгоизм. Ты чертовски смелая.

Он с лукавой усмешкой смотрит на Ташу, зная, что она заглотит наживку.

– Милый, благодарю за поддержку, – отвечает Таша с поддельным высокомерием. – Я ужасно завидую Софи и жалею, что не еду с ней. Если бы не ЭКО, я бы поехала с тобой. Бродили бы как в фильме «Тельма и Луиза», только без трагической автокатастрофы, по оливковым рощам за Адонисом с прессом, как у Брэда Питта!