Эмма Хамм – Стать Медузой (страница 26)

— Афина, богиня мудрости, дочь бушующего Зевса и Метиды, ты помогаешь смелым и умным, тем, кто играют с Судьбами. Я играю с ними одним своим существованием, и я прошу тебя… умоляю. Дай мне силы преодолеть воспоминания, быть сильной.

Медуза не знала, как долго сидела на холодном камне, прижав ладони к сердцу. Часть нее думала, что Афина сжалится и даст ей силы. Медуза всю жизнь поклонялась ей, но сила не наполнила ее грудь. Она не была героем, который мог одолеть прошлое.

Она продолжала ощущать себя хрупкой женщиной, которая становилась листиком на ветру, когда думала о том, что с ней произошло.

Ей даровали силу уничтожить того, кто подойдет близко, взглядом! Уже десять статуй было в их пещере, и они украсили ими главный зал, но Медуза не ощущала себя сильнее, чем в те мгновения, когда Посейдон опрокинул ее на пол.

— Медуза? — прошептала Эвриала. Тихо и задумчиво. — Можно помешать?

Она не могла прогнать сестру. Если Эвриала хотела, она говорила. Как бы Медуза ни пыталась ее остановить.

Вздохнув, она повернулась и поманила сестру в пещеру.

— Я еще поклоняюсь ей, — ответила она. — Знаю, вы со Сфено так не делаете, но я считаю, что она заслуживает уважения. Я поклоняюсь ей, как могу.

— О, Медуза, — Эвриала подползла и опустилась рядом с ней. — Мне не важно, кому ты поклоняешься, даже если это Афина. Ты это знаешь.

— Сфено важно, — старшая из них разбила бы алтарь, если бы увидела, что Медуза построила его в их доме. — Она превратила бы алтарь в пыль.

— Думаю, ты права, — Эвриала рассмеялась. — Но я — не она, как и ты. Расскажешь мне, для чего ты делаешь подношения? Я думала, ты уже не просишь ничего у олимпийцев.

Она тоже так думала. Но это ощущалось важно. Она не могла сделать это сама, без вмешательства богини. Без той, кто поможет ей, пока она плыла и почти тонула, отчаянно желала, чтобы ее увидели.

Но к кому она повернется, когда даже боги не слушали?

Эвриала взяла ее за руки. Ее ладони были нежными, крепко сжали руки Медузы.

— Хочешь обсудить это? Или хочешь остаться с воспоминаниями сама?

Конечно, она хотела поговорить. Медуза хотела излить слова из своей души, как рвоту. Она хотела бросить их к ногам Эвриалы, каждую жуткую деталь, чтобы избавиться от воспоминаний. Хоть на пару мгновений.

Но каждый раз, когда она открывала рот, слова застревали в горле. Они не выходили, хоть она хотела выгнать их. Их нужно было озвучить.

Она покачала головой и закрыла рот.

— Прости, ты все еще терпишь это, — сказала Эвриала. — Я понимаю, тебе нужно многое осознать. Поверь, я знаю. Но я помню по своему времени в тени, что хорошо говорить о радостном в жизни. У тебя есть не только мрачные воспоминания.

— О радостном? — Медуза почти не помнила, какими были хорошие воспоминания. Она так застряла в трясине ужасных воспоминаний, что мысли о чем-то хорошем были как предсказание будущего.

— Да, радостное. Я знаю, в твоей жизни были люди, которые делали тебя счастливой. Ты испытывала чудесное, пока не пришла в храм. Ты была полной света, когда я тебя встретила, Медуза, — Эвриала сжала ее ладонь. — Я хочу услышать о тех воспоминаниях. Я хочу знать все о том, кем ты была, пока не стала жрицей.

Было сложно думать о том времени. Может, потому что это напоминало о том, что у нее было. Воспоминания о крохотной деревушке только усиливали боль в сердце. Она хотела то, чего не могла получить.

Ее мутило, змеи на голове шипели, словно хотели плюнуть ядом в Эвриалу за такой вопрос. Но она хотела попытаться, ведь подруга могла быть права. Может, спустя все это время она могла говорить о тех, по кому скучала.

— Мои родители — ткачи, — начала она. — А брат хотел жениться на юной аристократке, которая была недосягаема для него, и это было смешно.

— Да? — Эвриала улыбнулась. — Она была красивой?

— О, милее солнца.

— Как ты.

Нет, она была не такой. Когда-то Медуза была красивой, но не ощущала себя такой никогда. Она просто хотела жить без людей, говорящих, каким красивым был цвет ее волос. Что ее глаза были как небо. И без мужчин, пытающихся ходить за ней, считая, что если они будут громкими, они привлекут ее внимание сильнее других.

Она поежилась от воспоминания и убрала руки от Эвриалы. Медуза обвила себя руками и пыталась подавить воспоминания. Отогнать, ведь теперь она думала, как те мужчины поступили бы так же, как Посейдон.

Эвриала поняла, куда ушли ее мысли.

— Ты говорила о мужчине раньше, — сказала она. — Алексиос? Так его звали?

— Он был моим другом детства, — ответила она, голос был низким от тоски. — Если бы я не ушла в храм, я вышла бы за него.

— Да? Ты? Замуж? Не думала, что ты хотела такое. Ты всегда была рада роли жрицы, — Эвриала устроилась на камне возле Медузы и махнула ей продолжать. — Расскажи о нем. Признаюсь, мне интересно, что ты расскажешь о мужчине, успокаивающем твое блуждающее сердце.

— Но он не успокоил его. Я ушла и стала жрицей.

— И?

— И ничего. Больше я его не видела, — и жалела об этом.

Когда она открыла рот дальше, она рассказала все, что помнила об Алексиосе. Что он был добрым, хоть был огромным. Что он всегда находил время для встречи с ней. Что его размер обычно отпугивал людей, и так они подружились. Он был размером с мужчину, когда остальные дети были маленькими или нескладными. Медуза никогда не боялась его. И он был за это ее лучшим другом.

Слова закончились. Медуза придвинулась ближе к Эвриале и прислонилась спиной к камню, на котором лежала ее сестра.

Она глубоко вдохнула и добавила:

— Когда Посейдон… Я видела Алексиоса, словно он был со мной. Помогал пережить тот ужас, который навсегда оставит на мне след.

Эвриала коснулась плеча Медузы.

— Похоже, он дал тебе силы, когда боги бросили тебя.

— Думаю, да.

Хвост ее сестры обвил ее плечи.

— Тогда, может, тебе нужно искать силы из воспоминания о мужчине, которого ты любишь, а не у богов.

— Я люблю его, — прошептала она. Она впервые сказала эти слова, и Медуза не понимала, что они порвут ее душу. — Я хотела бы сказать ему это, когда еще был шанс.

— Время лечит такие раны, — ответила Эвриала. — И ты не знаешь, Медуза. Может, ты его еще увидишь, сможешь изменить произошедшее. Сможешь залечить рану на своей душе сама.

Но что она скажет, если увидит Алексиоса снова? «Я теперь монстр, но я хотела, чтобы ты знал, что я все еще тебя люблю?».

Нет, это время прошло.

И осознание обжигало больше других ее воспоминаний.

ГЛАВА 22

Они ехали всю ночь, Алексиос так долго еще не ездил. Лошади были в пене, но Персей гнал их дальше. Он хотел добраться до моря до того, как последний корабль уплывет посреди ночи. Алексиос уже видел безумие в его глазах.

— Персей! — позвал он. — Нужно остановиться на ночлег. Лошади не могут больше!

— Могут! — ответил Персей. Ветер подхватил его голос, унес его к краю утеса рядом с ними. — Мы не можем пропустить корабль, Алексиос! Даже если это последнее, что я сделаю!

Алексиос не переживал за них. Не они бежали по песку к гавани.

Они должны были двигаться по дороге. По песку лошадям было сложно бежать просто так, а часами? Они вот-вот упадут, и лошади будут потеряны.

Но будущий герой не слушал Алексиоса. Он редко слушал.

Когда они добрались до гавани, лошади были мертвыми на ногах. Алексиос слез с коня, увидел, как крупная лошадь рухнула на бок. Он знал в душе, что животное не встанет.

Гнев кипел в его крови. Он хотел вбить глупца в землю, чтобы тот раскрыл глаза, но Алексиос не мог. Сын Зевса первым пустит кровь, если начнется драка.

Он мог лишь попытаться урезонить парня, который не хотел рассуждать разумно.

— Персей, — прорычал он. — Лошади.

— Пусть отдыхают, — Персей уже бежал к причалам.

— Они не могут отдыхать, — ответил Алексиос. Его голос падал с воздуха на землю, как пена, льющаяся из ртов лошадей. — Они мертвы, Персей.

Парень не слышал. Он уже был далеко, и Алексиосу нужно было кричать, чтобы долетело хоть слово, и даже тогда Персей вряд ли послушал бы.

Если они продолжат так, не доберутся до Олимпа. Они даже на корабль не сядут, кто-то из них рухнет, и сердце откажет, как у Диктиса.