Эмма Донохью – Запечатанное письмо (страница 14)
Но каким образом ее подруга узнала, чем они с Андерсоном занимались, мучительно гадала Хелен. Фидо обещала дать им полчаса, и Хелен все время следила за стрелкой старинных часов. Или интуиция подсказала ей подняться наверх раньше оговоренного срока? Неужели она подслушивала у двери?
«Тогда и поделом ей!»
Хелен прикусила палец острыми белыми зубками. К чему терзать себя догадками? Сегодня утром она уже отправила ей две записки, первую беззаботную (с обычным вопросом о самочувствии), вторую немного встревоженную: «Даже если ты очень занята, дорогая, ты, конечно, найдешь минутку написать мне». Ответа не было. Нужно потерпеть, через два-три часа Фидо обязательно отзовется. Наверное, она сейчас в типографии или на Лэнгхэм-Плейс. Возможно, она ни о чем не знает, может быть, ее действительно куда-то вызвали. Она ответит ей днем, непременно ответит.
Хелен подошла к пианино и стала перелистывать ноты с пьесами Мендельсона, но крышку пианино не подняла. Не поворачивая головы, она знала, что муж оторвал взгляд от газеты. Прежде Гарри часто просил ее сыграть ему что-нибудь. Когда-то они даже пели дуэтом. Теперь она уже не помнит, она ли перестала для него играть или он перестал ее просить об этом. Да и какое теперь это имеет значение? На вышитом покрывале пианино стоит фотография в красивой рамке, изображающая все семейство, съехавшееся в поместье, которое генерал Уильям Кодрингтон, теперь губернатор Гибралтара, унаследовал от сэра Эдварда, героя Трафальгарской битвы. «Их дорогой папочка, знаменитый адмирал», – со злостью усмехнулась Хелен. Его сыновья, Гарри и Уильям, сидят, напряженно выпрямившись, рядом с длиннолицыми сестрами в окружении своих многочисленных отпрысков. (Среди них – любимая сестра Гарри леди Боуршир с вечно надменным замкнутым лицом. Хелен ее не переносит.) В заднем ряду сидит сама Хелен с маленькими дочками на коленях; она смотрит куда-то в сторону, разделенные посередине пробором ее волосы гладко зачесаны назад. (Спустя десять лет у нее такие же ярко-рыжие волосы, только лицо немного худее, и она втайне пользуется пудрой, тенями для век и бальзамом для губ с розовым оттенком.) Невестки, все как одна, в капорах, подвязанных под двойными подбородками огромными бантами. В каком возрасте Хелен должна будет носить этот жуткий головной убор?
В гостиную вбежали девочки, сразу нарушив напряженную тишину.
– Чем это вы занимались, что так раскраснелись? – спросил их отец, складывая газету.
– Они бегали в сквере, – предположила Хелен.
– В такую жару?!
– Мы не могли заниматься географией, мелки так и таяли у нас в руках, – сказала Нелл, оправляя полосатую юбку и присаживаясь на ручку отцовского кресла.
– И мы уговорили миссис Лаулес позволить нам растратить свою энергию! – добавила Нэн, явно довольная этой взрослой фразой.
– Вы встретили в сквере девочек Эткинс? – спросила Хелен.
– Для них слишком жарко.
– Они бы потеряли сознание.
– Вот так! – И Нелл распласталась на ковре и замерла.
Уголком глаза Хелен видела повернутый в ее сторону длинный нос мужа, он явно дает ей возможность проявить авторитет матери.
– Сию минуту встань! – наконец говорит он.
– Я только показала, папа, – сказала, оправдываясь, Нелл и села.
– Люси Эткинс падает в обморок по любой причине, – выступила в защиту сестры Нэн.
– По любому поводу, – мягко поправила ее Хелен. – Пойми, Нелл, ты могла удариться головой о каминную решетку.
– Тогда у меня мозги вытекли бы наружу и забрызгали камин.
У Хелен дрогнули уголки губ от смеха над умением детей во всем видеть лишь забавную сторону.
– Дитя мое, где ты это взяла? – спросил Гарри.
– Она прочла про камин на плакате мальчика, который разносит газеты, – сказала Нэн, более старшая и умная. – Там было написано об ужасном убийстве в Айлинтоне.
– Ты выходила с утра? – обратился Гарри к жене.
Взмах длинных ресниц.
– Почему ты спрашиваешь?
– Просто интересуюсь, как ты провела этот день.
Хелен внутренне подтянулась, чтобы говорить убедительно:
– Я развезла целую кипу визитных карточек, кажется, ровно двадцать девять, – язвительно уточнила она. – Хотя, думаю, этим мы только покажем всем нашим соседям, когда они вернутся из загородных поместий, что в нарушение всех приличий нам некуда выехать из города в мертвый сезон, да еще в такую погоду!
Он едва заметно вздохнул.
– Но так велит обычай, – сказала она, – и я подчиняюсь. Я всегда находила его весьма обременительным и бессмысленным. Жена, видите ли, обязана развозить по знакомым карточки супругов, и только ради того, чтобы потом принимать эти невероятно скучные визиты.
– А чей это обычай? – поинтересовалась Нелл.
– Ничей, глупышка.
– Не обижай младшую сестру.
– Прости, папа.
– Но ты совершенно права, Нэн, это ничей обычай, – зевнула Хелен. – А точнее, всех.
– Ты не думаешь, что забиваешь им голову? – проворчал ее муж.
– Даже если и так, то ничего страшного.
– Я в этом не уверен. Обычай и традиции, девочки, – это то, на чем держится цивилизация, – говорит он, положив узловатые руки на колени. – Каждое поколение формирует нормы поведения, убеждается в их целесообразности и передает следующему поколению.
– И кто теперь забивает им голову? – насмешливо спросила Хелен. – А уж если говорить о наших предках, то они мылись всего раз в год.
Девочки брезгливо вскрикнули.
Гарри поджал сухие, потрескавшиеся губы.
– Обычно в основе этих правил лежит здравый смысл. Так, например, жены обязаны принимать и отдавать визиты, потому что их мужья заняты серьезными делами.
– Не всегда, – усмехнулась Хелен.
– Ты имеешь в виду что-то конкретное, дорогая моя?
Когда он называет ее «дорогая моя», она вся ощетинивается.
– Нет, – не в силах сдерживаться, язвительно ответила она. – Я только хотела сказать, что в перерывах между сессиями парламента лорды мучаются от безделья, что адвокаты, если у них нет клиента, не знают, куда себя деть, и что даже морские офицеры весьма высокого ранга порой годами торчат без дела на берегу.
Гарри сохранял внешнее спокойствие, хотя морщины вокруг его глаз обозначились резче.
– Как и следовало ожидать, ты уже в полной мере оценила систему выплаты половинного жалованья в мирное время, что позволяет морскому флоту ее величества иметь в постоянной готовности мощные военные силы, состоящие из квалифицированных офицеров.
– А зачем их иметь в постоянной готовности? – с едва заметным презрением поинтересовалась она. – Насколько я помню, последнее крупное сражение было при Трафальгаре.
– В 1805 году, – вставила Нэн.
– Умница, – машинально похвалил ее Гарри.
– «Правь, Британия, морями!»[39] – пропищала Нелл.
Чтобы не отстать от нее, Нэн тоненько запевает начальные строки морского марша «Сердце дуба»:
Но отец велел ей замолчать и обернулся к жене:
– Боюсь, ты демонстрируешь свое невежество. А как же Наварин[40], Акра[41], Свеаборг?[42]
«Ах да, Наварин! – с мрачным презрением подумала Хелен. – Как же я могла забыть эту стычку с неприятелем, во время которой юный гардемарин Гарри был ранен шрапнелью в бедро и получил пулю из мушкета в икру, когда меня еще и на свете не было!»
– Да разве бойня при Акре считается сражением? – невозмутимо спросила она. – Я думала, что для британской артиллерии обстрел сирийского городка равносилен схватке медведя с мышкой.
Он принужденно усмехнулся:
– Право, не знаю, девочки, почему вашей маме доставляет удовольствие городить эту чушь!
– Я только спрашиваю, чем именно занимаются военные моряки? По моим представлениям, в наши дни они бесполезнее полисменов. Те хотя бы следят за порядком в городе.
Ее забавляет мысль, что Гарри предпочел бы проигнорировать ее вопрос, но врожденная педантичность заставляет его ответить.
– С таким же успехом можно было бы спросить, для чего возводятся крепости, – холодно заметил он. – Флот ее величества является плавающей крепостью вокруг ее империи. – Он обратился к девочкам, более внимательным и впечатлительным слушательницам. – Когда мы играем мускулами, пираты и работорговцы дрожат от страха!
Девочки притворно дрожат и ежатся.