Эмма Чейз – Снова в школу (страница 22)
— "Магазинчик ужасов". Вы, ребята, знаете о чем это?
Некоторые из них качают головами. Остальные не отвечают.
— Речь идет о растении из космоса. И парень, флорист, которым всю жизнь помыкали, находит его и заботится о нем. Затем… Он режет на куски всех, кто когда-либо был с ним груб, и скармливает их своему растению.
Они смеются.
— Черт! Прямо как "Пила" на Бродвее, — говорит Тоби.
— Ужасно. — Дэвид кивает. — Там есть кровь?
— Есть, — киваю я.
— Я ни за что не выйду на сцену, — усмехается Симона. — Я бы предпочла, не срывать мое кольцо в пупке с тела. И кольцо в носу тоже.
Брэдли вздрагивает и прикрывает нос.
— Тебе и не придется, — отстреливаюсь я в ответ. — Не все из вас будут актерами. Нам понадобится… помощник режиссера — кто-то, кто будет следить за тем, чтобы все шло гладко. Сценическая команда для изготовления и перемещения декораций. Звуковая команда, световая команда. Нам понадобятся гримеры и художники по костюмам.
— Я буду в Вашей пьесе. — Брэдли поднимает руку. — Но только, если я смогу поцеловать действительно горячую цыпочку.
Я была на достаточном количестве сцен, чтобы знать, когда моя аудитория очарована. Прямо сейчас это так, так что я продолжаю в том же духе.
— Второй мальчик, которого я когда-либо целовала, был в пьесе, сценический поцелуй. Он засунул свой язык мне в горло, хотя не должен был этого делать, перед аудиторией, полной людей.
— Это неправильно, — говорит Симона.
— Так и было. После выступления мой парень вышиб из него все дерьмо.
Голос Лейлы тихий и мелодичный, но я ее слышу.
— Это был тренер Дэниелс, верно? Вы, ребята, встречались, когда учились в средней школе?
Я слегка усмехаюсь.
Нет смысла отрицать это сейчас.
— Верно.
Затем я хлопаю в ладоши.
— Итак, как насчет этого? Вы работаете со мной, а я буду работать с вами. Мы начинаем работать над пьесой, и я буду вручать подарочную карту на сто долларов лучшему студенту театрального факультета в конце каждого семестра.
— Вы можете это сделать? — спрашивает Майкл.
Я пожимаю плечами.
— Мы назовем это стипендией. Я не буду говорить мисс Маккарти, если вы не будете. Если мы не знаем, что нарушаем правила, значит, на самом деле мы их не нарушаем, не так ли?
— Пятьсот долларов, — говорит Дэвид со спины, бросая на меня дерзкий взгляд.
Я поднимаю подбородок и резко киваю.
— Договорились.
Мой голос бодр и властен, даже без усилий, когда я возвращаюсь за свой стол.
— Майкл, я бы хотела, чтобы ты был моим помощником. Прослушивания начнутся на следующей неделе, и нам нужно будет вывесить списки участников. Ты хорошо с этим справишься?
— Э-э… — его глаза за очками круглые, как у совы, которая понятия не имеет, как он оказался на этой конкретной ветке. — Да. Конечно.
— Хорошо. Что касается остальных из вас, то перед прослушиванием нам нужно изучить некоторые основные актерские приемы. — Я щелкаю пальцами и указываю на небольшую приподнятую платформу в углу — импровизированную сцену. — Дэвид, ты первый.
Он расправляет плечи и поправляет свои светлые волосы, затем встает и запрыгивает на сцену. Он поднимает одну ногу, как фламинго, держит правую руку над головой, а левую вытягивает в сторону.
Я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди.
— Что ты делаешь?
— Я становлюсь деревом. — Он хитро ухмыляется. — Разве не в этом суть театра? Прочувствуй дерево, будь деревом.
Дети смеются, и я присоединяюсь к ним.
— Театр заключается в том, чтобы взять то, что делалось тысячу раз раньше — Шекспира, Оскара Уайльда, Артура Миллера — и заставить это снова чувствоваться чем-то новым. Сделать это по-своему. Так что забудь о дереве… Вместо этого будь листьями.
И я думаю, что смогу.
Глава одиннадцатая
Гарретт
Медленно, но уверенно я захватываю теплый, ожидающий рот Кэлли. Ее губы мягки, как лепестки розы, и с каждым вдохом я вдыхаю ее сладкий, восхитительный аромат.
Я и забыл о поцелуях. Простых поцелуях.
Как хорошо это может быть — как горячо — само по себе. Так горячо, что кажется, будто мое сердце вот-вот выскочит из груди, а мой член вот-вот прорвется сквозь молнию.
Я забыл. Но каждое прикосновение губ Кэлли напоминает мне об этом.
Чувствую как кончик ее влажного языка ласкает мой и стону. Я наклоняюсь над ней, мои руки притягивают ее ближе, мои руки скользят по шелку ее волос, баюкая ее голову — удерживая ее там, где я хочу ее. Там, где мне нужно, чтобы она оставалась — крепко прижатой ко мне, грудь к груди, дыхание к дыханию. Прямо здесь.
Одна рука остается сжатой в кулак в ее волосах, в то время как другая скользит вниз, касаясь ее шеи, где ее пульс бьется под моими пальцами.
За эти годы я прикоснулся ко множеству грудей. Сотням. Вероятно, даже тысячам, если считать их по отдельности. Я знаток грудей, эксперт. Если бы сиськи были ресторанами — я был бы круче, чем Загат (исследование Zagat Survey, обычно называемое Zagat, основанное Тимом и Ниной Загат в 1979 году, представляет собой способ сбора и сопоставления оценок ресторанов посетителями).
Но это… это грудь Кэлли.
И это делает все другим. Больше. Лучше.
Кончик моего пальца обводит ее сосок, дразня, заставляя его напрячься под хлопком ее блузки. Я зажимаю затвердевшую горошину между большим и указательным пальцами, сначала мягко, затем сильнее. А потом я раскрываю ладонь и обхватываю ладонью грудь Кэлли, массируя и потирая.
Она идеальна, чертовски идеальна в моей руке — мягкая и полная, теплая и твердая. Я хочу упасть на колени и поклоняться ей. Облизывать ее живот, засасывать твердый, обжигающий кончик ее соска в свой рот и наслаждаться ею, пока она не выкрикнет мое имя.
Бедра Кэлли вращаются, трутся об меня, ища нужное трение, и из ее горла вырывается самое сексуальное мурлыканье.
Тррррр.
Звонок вопит за тяжелой дверью, нарушая идиллию в нашем счастливом месте — в гребаной кладовке уборщика. Вот до чего мы опустились, вот кто мы такие — два похотливых подростка, крадущие поцелуи и трахающиеся на сухую при первой же возможности.
Между Кэлли, заботящейся о своих родителях и их доме, моей оценкой контрольных работ — что, черт возьми, отнимает больше времени, чем когда-либо узнает мир, — футбольными тренировками и дополнительными тренировками один на один с Паркером Томпсоном, наша доступность после школы практически равна нулю. Мы разговариваем по телефону каждую ночь — долгие, хорошие, глубокие разговоры, которые заканчиваются, когда мы больше зеваем, чем говорим. Секс по телефону пока не обсуждается, так что я довольствовался дрочкой при воспоминании о знойном, сонном голосе Кэлли после того, как мы заканчивали разговор. Я также ужинал у родителей Кэлли во вторник. Мы все смотрели "Рискуй" (американская телевикторина) и вместе ели еду из KFC, пока я ощупывал гладкую голую ногу Кэлли под обеденным столом.
Это просто смешно. Как в школе, снова. Я серьезно подумываю о том, чтобы пробраться сегодня ночью через окно спальни Кэлли.
— Дерьмо, — выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу, пытаясь отдышаться и взять под контроль стальной член.
Мне нужно найти учебник, за которым можно спрятаться. Учителя-мужчины, прогуливающиеся по коридорам со слишком очевидными промахами, чтобы их можно было пропустить, как правило, не одобряются школьным советом.
— Черт возьми, мне нужно идти. — Кэлли поправляет одежду и приглаживает свои волосы. — Мне нужно быть в аудитории до позднего звонка, а движение в крыле С всегда ужасное.
Я киваю, медленно выдыхая.