Эмилия Вон – Семнадцатый (страница 17)
Это было невыносимо. Я закрывал глаза, молясь, чтобы родители наконец прекратили бесконечные ссоры, чтобы отец не перешел ту зыбкую грань и не навредил маме.
Однажды дедушка подарил мне свой старый музыкальный плеер, тот самый, который сам носил еще в юности. Хотя плеер выглядел довольно потрепанным, он исправно выполнял свою задачу – помогал уйти от реальности, создавая барьер между мной и миром, полным боли и страданий.
У меня была лишь одна кассета, которую я переслушивал снова и снова, но каждая нота, извлеченная из фортепиано, сплетавшаяся с нежными звуками виолончели, по кирпичикам укладывалась в убежище, место, куда я мог сбежать, пока жизнь снаружи трещала по швам.
Я ни черта не разбирался в стилях и жанрах, но благодаря дедушкиному подарку нашел утешение в музыке, а позже открыл для себя ее новые грани, где классика соединялась с современной обработкой.
Наблюдая за садившимся солнцем и слушая соло пианиста, я поставил бутылку пива на столик, стянул толстовку и вернулся в дом, рассчитывая сбросить оставшуюся одежду и захватить еще одну бутылку. Но вместо ожидаемой тишины уединения я столкнулся с человеком, чье присутствие здесь было невозможно.
Прошлое внезапно обрушилось на меня, выбив почву из-под ног и заставив сердце бешено колотиться. Единственные слова, которые пять лет я тщетно старался стереть из памяти, оказались вовсе не тем, что я мечтал сейчас услышать.
Глава 7. Селена
Каждая девочка моего возраста наверняка мечтает круглый год наслаждаться золотистым загаром, но только не я. Жара для меня сущая пытка. Липкая кожа, постоянная жажда… А эти веснушки, будто кто-то специально рассыпал их вокруг моего носа, да так, что ни одна и не подумает сдвинуться с места! Отстой…
Мы провели всего пару месяцев на этом злополучном острове, а я уже просилась назад, в Лондон, или хотя бы в родной Новый Орлеан.
– Обещаю, впредь я буду хорошей девочкой, но прошу, заставь папу передумать и верни нас туда, где мне не угрожает перспектива превратиться в растекшуюся лужицу! Аминь!
Перекрестившись, я бросила последний взгляд в зеркало и попыталась хоть немного усмирить непослушные волосы. Убедилась, что после любимого шоколада «Тоблерон» в зубах ничего не застряло, а носовые веснушки надежно спрятаны под толстым слоем тональника, который, впрочем, растает раньше, чем я доберусь до школы. Схватив рюкзак с телефоном, я выбежала из комнаты.
Спускаясь по лестнице, я слышала, как папа с Энни обсуждали новую мебель для дома.
– Ну, спасибо, – пробормотала я, обращаясь к тому самому Богу, о котором мне рассказывала бабушка, уверяя, что искренние молитвы обязательно будут услышаны. Брехня.
Когда мне было шесть, я попросила не забирать у меня Олли. Но единственного друга вырвали из моих рук и усыпили. Он умирал, потому что, оказывается, собаки тоже болеют раком, но я надеялась, что Бог смилостивится.
Когда мне исполнилось десять, я просила не отправлять папу работать в другую страну, но меня тоже никто не услышал.
А когда в прошлом году мне исполнилось пятнадцать, я умоляла Бога не допустить свадьбы папы с Энни. Но и тогда меня проигнорировали.
Вот так с годами вера в «чудесного» мужика на небесах постепенно таяла. И теперь я была готова послать его прямиком в ад. Может, там ему станет понятно, каково это – жить под таким пеклом, как на Майорке, где температура переваливала за сорок градусов?
Оказавшись на кухне, я подошла к отцу, надеясь, что он хотя бы на минуту отвлечется от своей новоиспеченной жены и обратит внимание на единственную дочь.
– О, милая, ты уже готова, – сказал он, целуя меня в макушку. – Присаживайся.
Стол буквально ломился от еды, будто у нас был праздничный ужин, а не ежеутренний завтрак. Я плюхнулась на единственный свободный стул между папой и Энни, бросив рюкзак на кафельный пол, и потянулась за тарелкой, стоявшей напротив. Что? Я подросток, которому отчаянно не хватает внимания отца.
– Ты готова к новому учебному году, дорогая? – мягко поинтересовалась Энни, улыбаясь папе и словно призывая его не обращать внимания на мое поведение.
Я быстро отправила в рот помидор и ломтик сыра, избегая необходимости отвечать на ее вопросы. Она, кажется, не поняла намек, или решила его проигнорировать.
– Это должно быть так волнительно: новая жизнь, друзья, перемены.
Волнительно? Это шутка такая? Меня вырвали из привычной жизни, где остались бабушка, друзья, школа, и забросили в чужую страну, где не было ничего, что могло бы согреть душу! Что в этом волнительного? Это катастрофа!
Когда я потянулась за следующей порцией сыра, папа слегка толкнул меня локтем, намекая, что ждет ответа. Я подняла глаза и сухо сказала:
– Нет.
Его это не устроило. Он снова толкнул меня, и, когда я недоумевая посмотрела на него, он также молчаливо ответил: «Будь вежливей, юная леди, иначе лишишься карманных денег».
У нас с отцом была особая связь, которую трудно описать словами. Она возникла в тот самый момент, когда я появилась на свет, и укреплялась с каждым годом. Возможно, на это повлиял тот факт, что мама ушла из жизниво время родов, оставив нас одних. Кроме бабушки Мерфи, которая поддерживала его, пока я росла, у нас почти никого не было. Отец был для меня самым близким человеком, и я не хотела делить его ни с кем другим.
Вы могли бы назвать меня эгоисткой, которая не желает своему отцу счастья, но это было бы неправдой. Конечно я хотела, чтобы он был счастлив. Просто боялась потерять того единственного человека, который по-настоящему меня понимал. А с появлением Энни, казалось, именно это и происходило.
С каждым днем папа от меня отдалялся. Наши совместные вечера становились реже, шутки больше не были чем-то личным, как и секреты, которыми он порой делился с Энни. Субботние ужины состояли из салатов и овощей, вместо пиццы, шоколада и газировки. К нашим поездкам в магазины и кинотеатры присоединилась женщина, заставлявшая меня делить с ней отца. И я ненавидела это. Не Энни, нет.
Она была добра ко мне, искренне любила папу и вовсе не напоминала злобных мачех вроде Клариссы40 из моего любимого фильма.
Но она была другой женщиной. Не мной. И не моей мамой.
Краем глаза я заметила, как Энни едва заметно качнула головой, словно прося папу не давить на меня. Из-за этого милого жеста я почувствовала укол вины за свое поведение.
– Немного волнуюсь, – призналась я, пытаясь выглядеть спокойной. – Все-таки новая страна, культура, язык и все такое.
– Детка, ты отлично говоришь по-испански, – отозвался папа. – Ты была лучшей в классе, и твое вступительное сочинение для школы Святого Себастьяна признали одним из лучших в этом году. Думаю, твои новые одноклассники должны волноваться гораздо больше, чем ты.
– Да, наверное, так оно и есть, – согласилась я.
Энни мягко улыбнулась, ее глаза светились теплом и уверенностью.
– Уверена, все будет замечательно, – сказала она, передавая коробку моих любимых хлопьев
Она замолчала, будто размышляя о чем-то, но затем продолжила:
– А знаешь, может, пригласишь их к нам домой? Я приготовлю закуски и напитки, закажем пиццу, устроим небольшую вечеринку. Что скажешь, Джей?
– Звучит здорово, – поддержал отец, улыбнувшись жене. Его лицо озарилось неподдельной радостью.
– Ты могла бы пригласить к нам друзей в субботу.
– Эм, да. Так и сделаю. Спасибо.
Взяв протянутую тарелку, я выплеснула молоко поверх хлопьев и принялась за завтрак. Пока я медленно жевала, краем глаза уловила, как папа, сияющий от счастья, кивнул Энни и тихо прошептал «спасибо», а она в ответ накрыла его руку своей.
Черт, ладно. Должна признать, они были милыми.
***
Когда мы подъехали к воротам школы Святого Себастьяна, папа плавно затормозил в зоне высадки. Она предстала перед нами во всем великолепии: многочисленные кирпичные строения, напоминавшие огромный старинный замок и окруженные зелеными лужайками, где студенты в гранатовых формах отдыхали под кронами вековых деревьев. Воздух здесь казался чище, пространство – шире, а сама школа – настоящей крепостью знаний.
Я уже хотела выскочить наружу, но папа неожиданно положил руку мне на плечо.
– Милая, ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, правда?
Вот черт. Первый урок начинался через считанные минуты, и совсем не хотелось затягивать прощание долгими серьезными разговорами. Поэтому я решила поскорее с этим покончить.
– Конечно, пап. Я тоже тебя люблю, – быстро проговорила я, наклонившись и поцеловав его в щетинистую щеку. – Но мне пора. Опаздываю.
– Думаю, у тебя есть пара минут.
– Но…
– Всего две минуты. Есть вещи, которые я хочу прояснить, потому что чувствую, что это необходимо.
– Ла-а-дно, – протянула я и откинулась обратно на сиденье. – У тебя есть две минуты.
Папа благодарно улыбнулся и, прочистив горло, начал: