Эмилия Грант – Не твой наследник (страница 34)
— Спокойно, первые роды могут длиться долго, успеешь погуглить и поговорить с ней. Отвлекай ее, как можешь, растирай поясницу. Учти, у нас низковато плацента, следи, чтобы врач был все время рядом. Если что — пусть сразу кесарят.
— У нас низковато плацента?
— Ну да, вжился я слегка… Привыкай ты теперь… — Ян тормозит так резко, что если бы я не пристегнулся, то расшиб лоб о панель. — Приехали.
Я хватаюсь за ручку двери, но Ян окликивает меня снова.
— Марк, — он вздыхает и опускает взгляд. — Я знаю, что хреново с тобой поступил… И не заслуживаю, наверное… Но ты ведь дашь мне видеться с мелким?.. И это… Знаю, что еще слишком рано… Но, может, простишь?
— Ты прав, Ян. Еще слишком рано, — и я вылезаю из машины.
Не знаю, как после всей рухнувшей на меня информации мне удается держаться в относительном адеквате, без приключений пройти охранника, медсестру и даже врача.
— А она вроде с кем-то другим приходила… — задумчиво щурится акушер-гинеколог, а потом, не дождавшись ответа, отмахивается. — Перепутал, наверное. Пройдемте.
И он ведет меня в предродовую палату. Саша в выцветшей больничной ночнушке стоит, нагнувшись, опирается на спинку койки и то ли громко дышит, то ли тихо стонет.
— Ну, вот и наш папа, — весело объявляет врач. — Давайте заодно проверим раскрытие, и будем надеяться, что вдвоем с папой вы мне тут быстрее справитесь.
Саша оборачивается и на мгновение забывает про схватки.
— Ты?..
— Не волнуйся, дорогая, я телефон зарядил до упора! — не хватало еще, чтобы врач выгнал меня, как самозванца, и я пропустил рождение сына. Боже, до сих пор не верю, что у меня действительно вот-вот будет ребенок!
— Так, помогите мамочке залезть… Ничего-ничего, это совсем не больно, — он натягивает перчатки и лезет Саше между ног с такой прытью, что мне вдруг нестерпимо хочется оттащить его за шкирку. И судя по лицу Саше, эта процедура далека от «совсем не больно», — Шесть… Неплохо справляемся… — вытаскивает руку со следами крови, безмятежно снимает перчатку и отправляет в урну.
— Если кровотечение, вы разве не должны делать кесарево? — едва ворочаю онемевшим языком.
— Так, мы договаривались, — укоризненно смотрит на меня врач. — Папочка у нас свою работу сделал, теперь я делаю свою. Да? — и, не дождавшись ответа, выбегает в коридор. — Людочка, поставьте Озолсам КТГ…
— Ты что здесь делаешь? — спрашивает Саша, дождавшись, пока врач уйдет.
— Сама-то как думаешь? Хочу увидеть, как родится мой сын.
— Ты… знаешь?
— Ян приезжал и все мне рассказал.
— Ты меня ненавидишь? — она смотрит на меня так виновато и испуганно, как недавно Ян. Вот же два олуха… Не успеваю я ответить, как Сашу скручивает новая схватка, а меня захлестывает паника. Невыносимо смотреть, как человек испытывает такую боль, особенно — если это твоя любимая. Как ей помочь? Что сделать? Что тереть? Как дышать? Ян, сволочь ты такая, почему ты не дал мне к этому морально подготовиться?
Спустя минуту мучений, Саша откидывается назад. Ее лоб покрывают бисерины холодного пота, и все, что я могу — промокнуть его полотенцем.
— Я не ненавижу тебя, — тихо произношу я, невольно любуясь ее лицом. Даже теперь, без косметики, уставшее от родовых схваток, это самое прекрасное лицо, которое я когда-либо видел.
— Помоги слезть, — она хватает меня за руку и подтягивается. — Прохаживать схватки легче. Еще вон монитор сейчас поставят…
Я послушно помогаю Саше встать с кровати, и, нащупав шлепанцы, она поднимает на меня взгляд:
— Я знаю, что плохо поступила. Я не хотела…
— Не надо сейчас об этом. Ян мне все объяснил. И я хотел бы на вас обоих злиться, но на тебя — не могу.
— Просто пообещай мне, — она снова стискивает мою ладонь, — что не отберешь ребенка. Суды, опеки… Я умоляю. Видься с ним, сколько хочешь, только не отбирай…
— Саша, послушай меня, — нежно глажу ее волосы свободной рукой, на той, что она сейчас сжимает, вполне вероятно, уже сломано несколько пальцев, но даже это не может испортить момент. — Я люблю тебя. Я пойму, если ты не захочешь жить со мной или выходить за меня замуж, но я люблю тебя по-настоящему. И никогда не причиню вреда ни тебе, ни нашему сыну.
— Ты меня любишь? — она растерянно моргает. — Но за что?
— Откуда я знаю. И эта химия… Я никогда такого не чувствовал. Я просто понимаю, что без тебя моя жизнь похожа на картон. Серая, пресная и рассыпается…
— Это прав?.. А-а-а-а! — вопрос сменяется криком, от которого закладывает уши. Мои пальцы хрустят в Сашиной мертвой хватке, и я едва сдерживаюсь от того, чтобы позорно заскулить. — Прости, — выдыхает она, когда боль отступает. — Черт, я не знала, что это настолько… Фак…
— Я к тому, что люблю тебя. И если ты дашь нам шанс…
— Ага… — Саша старательно кивает.
— Мы бы могли попробовать…
— Ага…
— Что это значит?
— Слушай, я… Я думаю, что тоже люблю тебя.
— Думаешь?
— Я много думала о тебе и скучала… Но вот прямо сейчас… Это не очень романтично, но сейчас мне очень хочется убить человека, который сделал мне ребенка… Поэтому давай немного отложим?
Ближайшие несколько часов сливаются в одно смазанное пятно боли и стресса. Я пытаюсь помогать Саше, как могу, но все же осознаю, что толку от меня чуть. Под конец перерывы между схватками становятся такими короткими, что Саша кажется измочаленной и обессиленной.
— Пусть просто вытащат… — бормочет она. — Скажи, пусть кесарят… Заплати им… Дайте наркоз…
— Тише-тише, — в тысячный раз повторяю я, промокая ее лоб полотенцем, и молюсь, чтобы ее кошмар как можно скорее закончился.
— Ну, моя дорогая, сейчас будем тужиться, — изрекает, наконец, врач. — Папочка, встаем в изголовье и не устраиваем мне здесь столпотворение. Санитаров у нас посокращали, так что имейте в виду: упадете в обморок, будете лежать, пока я не закончу. Людочка, из детского нам зови!
Я не упаду. Нет, я не упаду. Я крепко держусь за кресло, и пусть перед глазами скачут какие-то точки, я не упаду. Саше больно и плохо, и я не имею права подвести ее. И телефон. Первый вздох — на телефон. Не падать!
— На меня тужимся, на меня, не в лицо! — орет врач. — Давай-давай-давай… Нет! Так, дышим, а в следующий раз — на меня.
Что за хрень? Как можно тужиться в лицо?
— Как в туалет по-большому, поняла? Так, схваточка идет… Давай-давай… На меня… Еще… Умница! Еще! Молодец, головка есть!
Что, прям голова? Посмотреть? Нет. Посмотрю потом. Целиком уже.
— Может, дальше сами достанете? — бормочет обессиленная Саша.
— Это еще что за упаднические настроения? Ну-ка, собирайся! Давай, еще… На меня, на меня… Тужимся… Вот так!
Раздается какой-то хлюпающий шлепок, врач вытаскивает ребенка. Телефон, телефон… Судорожно включаю камеру, вспотевшие пальцы соскальзывают. Малыша бесцеремонно бьют по спинке, и младенец, хрюкнув, обиженно мяукает.
— Ну-ка… Кто тут у нас? Девочка! Поздравляю! — и медсестра кладет ребенка Саше на грудь.
— Как девочка… — в шоке переспрашивает Саша. — УЗИ…
— Ну, УЗИ не УЗИ, а мошонки у нас тут никакой нет. Проверяйте, если хотите, — изрекает врач.
Я сквозь слезы смотрю на крошечного сморщенного человечка, лежащего передо мной. Девочка! Доченька… Какая она красивая! Сашина черная шевелюра и такие малюсенькие пальчики…
— Я люблю тебя… Вас обеих… Спасибо тебе за нее… — склоняюсь к Сашиному уху. — Умоляю, скажи, что выйдешь за меня!
— Да, — улыбается она. — Куда ж я теперь денусь…
Эпилог
— И укусит за бочок… — теперь самое главное — уложить Варю так, чтобы она не проснулась.
Тут как по минному полю ступаешь: одно неверное движение — и все, game over. Сначала — приблизить ко дну люльки, замереть. Аккуратно вытащить одну руку — замереть. Вторую — но при этом первой слегка покачивать колыбель. Теперь ме-е-едленно шаг назад. Не дышать. Еще шаг. Чуть левее, здесь скрипит паркет. Еще шаг. Вот, а теперь можно выйти из комнаты, но слегка приподнимая дверь, иначе разбужу. Прикрываем… Есть! Ну, и кто тут ниндзя восьмидесятого уровня?
Довольная собой, бросаю короткий взгляд на часы в телефоне. Марк уже едет из аэропорта, значит, у меня пятнадцать минут. На это время надо подкраситься, надеть пеньюар, зажечь свечи, разогреть ужин. С другой стороны… Нет, я догадываюсь, что он голоден с дороги, но ужин — это минимум полчаса. Еще минут пятнадцать — душ. И сколько останется на самое главное до того, как Вареник проснется для следующей кормежки? По сладеньким пухлым щечкам моего ангелочка трудно сказать, что она голодает. Но кричит так, как будто мать-ехидна в последний раз расчехляла доильно-кормильный аппарат минимум неделю назад.
Все дело в том, что сегодня — важный день. Точнее — важная ночь. Уже месяц прошел с того дня, как мы с Марком расписались. Свадьбы как таковой не было: во-первых, не хотелось тратить деньги, которые почти целиком ушли на отделку дома, во-вторых, не все родственники сумели принять наших семейных хитросплетений. Сначала я вышла замуж за одного брата, потом родила от другого, потом в срочном порядке развелась с первым, потом вышла за того, другого, от которого и родила… Короче, это не то, что хочется делать предметом свадебных тостов.